Уж так-то бы я тебя, мою милую, расцеловал, глаз бы тебе сомкнуть не дал!.. Или прийти?..
– Нет, нет!.. Ты сделай, Сенечка, как я тебя прошу!.. Уступи мне.
А приходить тебе нельзя – я теперь экономка.
– Вот так штука!.. – протянул изумленный Сенька и даже свистнул.
– Да.
И ты покамест ко мне не ходи...
Но потом, потом, голубчик, что хочешь... Скоро всему конец!
– Ах, не томила бы ты меня!
Развязывай скорей!
– И развяжу!
Подожди недельку еще, милый!
Порошки достал?
– Порошки – пустяк! – недовольно ответил Сенька. – Да и не порошки, а пилюли.
– И ты верно говоришь, что в воде они сразу распустятся?
– Верно. Сам видал.
– Но он не умрет?
Послушай, Сеня, не умрет?
Это верно?..
– Ничего ему не сделается... Подрыхает только... Ах, Тамарка! – воскликнул он страстным шепотом и даже вдруг крепко, так, что суставы затрещали, потянулся от нестерпимого чувства, – кончай, ради бога, скорей!.. Сделаем дело и – айда!
Куда хочешь, голубка!
Весь в твоей воле: хочешь – на Одессу подадимся, хочешь – за границу.
Кончай скорей!..
– Скоро, скоро...
– Ты только мигни мне, и я уж готов... с порошками, с инструментами, с паспортами... А там-угуу-у! поехала машина!
Тамарочка!
Ангел мой!.. Золотая, брильянтовая!..
И он, всегда сдержанный, забыв, что его могут увидеть посторонние, хотел уже обнять и прижать к себе Тамару.
– Но, но!.. – быстро и ловко, как кошка, вскочила со стула Тамара. – Потом... потом, Сенечка, потом, миленький!.. Вся твоя буду – ни отказу, ни запрету.
Сама надоем тебе... Прощай, дурачок мой!
И, быстрым движением руки взъерошив ему черные кудри, она поспешно вышла из кофейни.
VIII
На другой день, в понедельник, к десяти часам утра, почти все жильцы дома бывшего мадам Шайбес, а теперь Эммы Эдуардовны Тицнер, поехали на извозчиках в центр города, к анатомическому театру, – все, кроме дальновидной, многоопытной Генриетты, трусливой и бесчувственной Нинки и слабоумной Пашки, которая вот уже два дня как ни вставала с постели, молчала и на обращенные к ней вопросы отвечала блаженной, идиотской улыбкой и каким-то невнятным животным мычанием.
Если ей не давали есть, она и не спрашивала, но если приносили, то ела с жадностью, прямо руками.
Она стала такой неряшливой и забывчивой, что ей приходилось напоминать о некоторых естественных отправлениях во избежание неприятностей.
Эмма Эдуардовна не высылала Пашку к ее постоянным гостям, которые Пашку спрашивали каждый день.
С нею и раньше бывали такие периоды ущерба сознания, однако они продолжались недолго, и Эмма Эдуардовна решила на всякий случай переждать. Пашка была настоящим кладом для заведения и его поистине ужасной жертвой.
Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми обрамками вокруг окон и дверей.
Было в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее в землю, почти жуткое.
Девушки одна за другой останавливались у ворот и робко проходили через двор в часовню, приютившуюся на другом конце двора, в углу, окрашенную в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
Дверь была заперта.
Пришлось идти за сторожем.
Тамара с трудом разыскала плешивого, древнего старика, заросшего, точно болотным мхом, сваляной серой щетиной, с маленькими слезящимися глазами и огромным, в виде лепешки, бугорчатым красно-сизым носом.
Он отворил огромный висячий замок, отодвинул болт и открыл ржавую, поющую дверь.
Холодный влажный воздух вместе со смешанным запахом каменной сырости, ладана и мертвечины дохнул на девушек.
Они попятились назад, тесно сбившись в робкое стадо.
Одна Тамара пошла, не колеблясь, за сторожем.
В часовне было почти темно.
Осенний свет скупо проникал сквозь узенькое, как бы тюремное окошко, загороженное решеткой.
Два-три образа без риз, темные и безликие. висели на стенах.
Несколько простых дощатых гробов стояли прямо на полу, на деревянных переносных дрогах.