И вышла первая в столовую.
– Иди же сюда, Володя! – крикнула она оттуда. – Иди скорей!
Я хочу вина и потом любви, любви, любви без конца!.. Нет!
Пей все, до самого дна!
Так же, как мы выпьем сегодня до дна нашу любовь!
Нотариус чокнулся с нею и залпом выпил свой стакан.
Потом он пожевал губами и заметил:
– Странно. Вино сегодня как будто горчит.
– Да! – согласилась Тамара и внимательно посмотрела на любовника. – Это вино всегда чуть-чуть горьковато.
Это уж такое свойство рейнских вин...
– Но сегодня особенно сильно, – сказал нотариус. – Нет спасибо, милая, – я не хочу больше!
Через пять минут он заснул, сидя в кресле, откинувшись на его спинку головой и отвесив нижнюю челюсть.
Тамара выждала некоторое время и принялась его будить.
Он был недвижим.
Тогда она взяла зажженную свечу и, поставив ее на подоконник окна, выходившего на улицу, вышла в переднюю и стала прислушиваться, пока не услышала легких шагов на лестнице.
Почти беззвучно отворила она дверь и пропустила Сеньку, одетого настоящим барином, с новеньким кожаным саквояжем в руках.
– Готово? – спросил вор шепотом.
– Спит, – ответила так же тихо Тамара. – Смотри, вот и ключи.
Они вместе прошли в кабинет к несгораемому шкафу.
Осмотрев замок при помощи ручного фонарика, Сенька вполголоса выругался:
– Черт бы его побрал, старую скотину!.. Я так и знал, что замок с секретом.
Тут надо знать буквы... Придется плавить электричеством, а это черт знает сколько времени займет.
– Не надо, – возразила торопливо Тамара. – Я знаю слово... подсмотрела. Подбирай: з-е-н-и-т.
Без твердого знака.
Через десять минут они вдвоем спустились с лестницы, прошли нарочно по ломаным линиям несколько улиц и только в старом городе наняли извозчика на вокзал и уехали из города с безукоризненными паспортами помещика и помещицы дворян Ставницких.
О них долго не было ничего слышно, пока, спустя год, Сенька не попался в Москве на крупной краже и не выдал на допросе Тамару.
Их обоих судили и приговорили к тюремному заключению.
Вслед за Тамарой настала очередь наивной, доверчивой и влюбчивой Верки.
Она давно уже была влюблена в полувоенного человека, который сам себя называл гражданским чиновником военного ведомства.
Фамилия его была – Дилекторский.
В их отношениях Верка была обожающей стороной, а он, как важный идол, снисходительно принимал поклонение и приносимые дары.
Еще с конца лета Верка заметила, что ее возлюбленный становится все холоднее и небрежнее и, говоря с нею, живет мыслями где-то далеко-далеко...
Она терзалась, ревновала, расспрашивала, но всегда получала в ответ какие-то неопределенные фразы, какие-то зловещие намеки на близкое несчастие, на преждевременную могилу...
В начале сентября он, наконец, признался ей, что растратил казенные деньги, большие, что-то около трех тысяч, и что его дней через пять будут ревизовать, и ему, Дилекторскому, грозит позор, суд и, наконец, каторжные работы.. Тут гражданин чиновник военного ведомства зарыдал, схватившись за голову, и воскликнул:
– Моя бедная мать!.. Что с нею будет?
Она не перенесет этого унижения... Нет!
Во сто тысяч раз лучше смерть, чем эти адские мучения ни в чем неповинного человека.
Хотя он и выражался, как и всегда, стилем бульварных романов (чем главным образом и прельстил доверчивую Верку), но театральная мысль о самоубийстве, однажды возникшая, уже не покидала его.
Как-то днем он долго гулял с Веркой по Княжескому саду.
Уже сильно опустошенный осенью, этот чудесный старинный парк блистал и переливался пышными тонами расцветившейся листвы: багряным, пурпуровым, лимонным, оранжевым и густым вишневым цветом старого устоявшегося вина, и казалось, что холодный воздух благоухал, как драгоценное вино.
И все-таки тонкий отпечаток, нежный аромат смерти веял от кустов, от травы, от деревьев.
Дилекторский разнежился, расчувствовался, умилился над собой и заплакал. поплакала с ним и Верка.
– Сегодня я убью себя! – сказал, наконец Дилекторский. – Кончено!..
– Родной мой, не надо!.. Золото мое, не надо!..
– Нельзя, – ответил мрачно Дилекторский. – Проклятые деньги!.. Что дороже – честь или жизнь?!
– Дорогой мой...
– Не говори, не говори, Анета! (Он почему-то предпочитал простому имени Верки – аристократическое, им самим придуманное, Анета).
Не говори.
Это решено!
– Ах, если бы я могла помочь тебе! – воскликнула горестно Верка. – Я бы жизнь отдала!.. Каждую каплю крови!..