– А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки этого гостеприимного дома, в гимназию.
Ну и выговорил себе условие, чтобы часть месячной платы вычитали мне за обеды.
– Что за странная фантазия! – сказал Ярченко. – И это вы добровольно?
Или... Простите, я боюсь показаться вам нескромным... может быть, в это время... крайняя нужда?..
– Вовсе нет.
Анна Марковна с меня содрала раза в три дороже, чем это стоило бы в студенческой столовой.
Просто мне хотелось пожить здесь поближе, потеснее, так сказать, войти интимно в этот мирок.
– А-а!
Я, кажется, начинаю понимать! – просиял Ярченко. – Наш новый друг, – извините за маленькую фамильярность, – по-видимому, собирает бытовой материал?
И, может быть, через несколько лет мы будем иметь удовольствие прочитать...
– Трррагедию из публичного дома! – вставил Громко, по-актерски, Борис Собашников.
В то время, когда репортер отвечал Ярченку, Тамара тихо встала со своего места, обошла стол и, нагнувшись над Собашниковым, сказала ему шепотом на ухо:
– Миленький, хорошенький, вы бы лучше этого господина не трогали.
Ей-богу, для вас же будет лучше.
– Чтой-та? – высокомерно взглянул на нее студент, поправляя двумя расставленными пальцами пенсне. – Он твой любовник?
Кот?
– Клянусь вам чем хотите, он ни разу в жизни ни с одной из нас не оставался.
Но, повторяю, вы его не задирайте.
– Ну да!
Ну конечно! – возразил Собашников, презрительно кривляясь. – У него такая прекрасная защита, как весь публичный дом.
И, должно быть, все вышибалы с Ямской – его близкие друзья и приятели.
– Нет, не то, – возразила ласковым шепотом Тамара. – А то, что он возьмет вас за воротник и выбросит в окно, как щенка.
Я такой воздушный полет однажды уже видела.
Не дай бог никому.
И стыдно, и опасно для здоровья.
– Пошла вон, сволочь! – крикнул Собашников, замахиваясь на нее локтем.
– Иду, миленький, – кротко ответила Тамара и отошла от него своей легкой походкой.
Все на мгновение обернулись к студенту.
– Не буянь, барбарис! – погрозил ему пальцем Лихонин. – Ну, ну, говорите, – попросил он репортера, – все это так интересно, что вы рассказываете.
– Нет, я ничего не собираю, – продолжал спокойно и серьезно репортер. – А материал здесь действительно огромный, прямо подавляющий, страшный... И страшны вовсе не громкие фразы о торговле женским мясом, о белых рабынях, о проституции, как о разъедающей язве больших городов, и так далее и так далее... старая, всем надоевшая шарманка!
Нет, ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками.
В этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд.
Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли.
Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!
Мещанские будни – и только.
Да еще привкус закрытого учебного заведения с его наивностью, грубостью, сентиментальностью и подражательностью.
– Это верно, – подтвердил Лихонин, а репортер продолжал, глядя задумчиво в свою рюмку:
– Читаем мы в публицистике, в передовых статьях разные вопли суетливых душ.
И женщины-врачи тоже стараются по этой части и стараются довольно противно. «Ах, регламентация!
Ах, аболиционизм!
Ах, живой товар!
Крепостное положение!
Хозяйки, эти жадные гетеры!
Эти гнусные выродки человечества, сосущие кровь проституток!.. „ Но ведь криком никого не испугаешь и не проймешь.
Знаете, есть поговорочка: визгу много, а шерсти мало.
Страшнее всяких страшных слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький прозаический штришок, который вас вдруг точно по лбу ошарашит.
Возьмите хотя бы здешнего швейцара Симеона.
Уж, кажется, по-вашему, ниже некуда спуститься: вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно – убийца, обирает проституток, делает им „черный глаз“, по здешнему выражению, то есть просто-напросто бьет.
А знаете ли, на чем мы с ним сошлись и подружились?
На пышных подробностях архиерейского служения, на каноне честного Андрея, пастыря Критского, на творениях отца преблаженного Иоанна Дамаскина.