Иди ко мне любой, кто хочет, – ты не встретишь отказа, в этом моя служба.
Но за секунду этого сладострастия впопыхах – ты заплатишь деньгами, отвращением, болезнью и позором.
И все.
Нет ни одной стороны человеческой жизни, где бы основная, главная правда сияла с такой чудовищной, безобразной голой яркостью, без всякой тени человеческого лганья и самообеления.
– Ну, положим!
Эти женщины врут, как зеленые лошади.
Поди-ка поговори с ней о ее первом падении.
Такого наплетет.
– А ты не спрашивай.
Какое тебе дело?
Но если они и лгут, то лгут совсем как дети.
А ведь ты сам знаешь, что дети – это самые первые, самые милые вралишки и в то же время самый искренний на свете народ.
И замечательно, что и те и другие, то есть и проститутки и дети, лгут только нам – мужчинам – и взрослым.
Между собой они не лгут они лишь вдохновенно импровизируют.
Но нам они лгут потому, что мы сами этого от них требуем, потому что мы лезем в их совсем чуждые нам души со своими глупыми приемами и расспросами, потому, наконец, что они нас втайне считают большими дураками и бестолковыми притворщиками.
Да вот хочешь, я тебе сейчас пересчитаю по пальцам все случаи, когда проститутка непременно лжет, и ты сам убедишься, что к лганью ее побуждает мужчина.
– Ну, ну, посмотрим.
– Первое: она беспощадно красится, даже иногда и в ущерб себе.
Отчего?
Оттого, что каждый прыщавый юнкер, которого так тяготит его половая зрелость, что он весною глупеет, точно тетерев на току, и какой-нибудь жалкий чинодрал из управы благочиния, муж беременной жены и отец девяти младенцев, – ведь оба они приходят сюда вовсе не с благоразумной и простой целью оставить здесь избыток страсти.
Он, негодяй, пришел насладиться, ему – этакому эстету) – видите ли, нужна красота.
А все эти девицы, эти дочери простого, незатейливого, великого русского народа как смотрят на эстетику? «Что сладко-то вкусно, что красно – то красиво».
И вот, на, изволь, получай себе красоту из сурьмы, белил и румян.
Это раз.
Второе то, что этот же распрекрасный кавалер, мало того, что хочет красоты, – нет, ему подай еще подобие любви, чтобы в женщине от его ласк зажегся бы этот самый «агонь безу-умнай са-та-ра-са-ти!», о которой поется в идиотских романсах.
А!
Ты этого хочешь?
Hal И женщина лжет ему лицом, голосом, вздохами, стонами, телодвижениями.
И он сам ведь в глубине души знает про этот профессиональный обман, но – подите же! – все-таки обольщается: «Ах, какой я красивый мужчина!
Ах, как меня женщины любят!
Ах, в какое я их привожу исступление!.. « Знаете, бывает, что человеку с самой отчаянной наглостью, самым неправдоподобным образом льстят в глаза, и он сам это отлично видит и знает, но – черт возьми! – какое-то сладостное чувство все-таки обмасливает душу.
Так и здесь.
Спрашивается: чей же почин во лжи?
А вот вам, Лихонин, еще и третий пункт.
Вы его сами подсказали.
Больше всего они лгут, когда их спрашивают: «Как дошла ты до жизни такой?»
Но какое же право ты имеешь ее об этом спрашивать, черт бы тебя побрал?!
Ведь она не лезет же в твою интимную жизнь?
Она же не интересуется твоей первой «святой» любовью или невинностью твоих сестер и твоей невесты.
Aral Ты платишь деньги?
Чудесно!
Бандерша, и вышибала, и полиция, и медицина, и городская управа блюдут твои интересы. Прекрасно!
Тебе гарантировано вежливое и благопристойное поведение со стороны нанятой тобою для любви проститутки, и личность твоя неприкосновенна... хотя бы даже в самом прямом смысле, в смысле пощечины, которую ты, конечно, заслуживаешь своими бесцельными и, может быть, даже мучительными расспросами.
Но ты за свои деньги захотел еще и правды?
Ну уж этого тебе никогда не учесть и не проконтролировать.
Тебе расскажут именно такую шаблонную историк», какую ты – сам человек шаблона и пошляк легче всего переваришь.
Потому что сама по себе жизнь или чересчур обыденна и скучна для тебя, или уж так чересчур неправдоподобна, как только умеет быть неправдоподобной жизнь.
И вот тебе вечная средняя история об офицере, о приказчике, о ребенке и о престарелом отце, который там, в провинции, оплакивает заблудшую дочь и умоляет ее вернуться домой.
Но заметь, Лихонин, все, что я говорю, к тебе не относится. В тебе, честное слово, я чувствую искреннюю и большую душу... Давай выпьем за твое здоровье?
Они выпили.