Пусть накопляется в человечестве зло и месть, пусть, – они растут и зреют, как чудовищный нарыв – нарыв – нарыв во весь земной шар величиной.
Ведь лопнет же он когда-нибудь!
И пусть будет ужас и нестерпимая боль.
Пусть гной затопит весь мир.
Но человечество или захлебнется в нем и погибнет, или, переболев, возродится к новой, прекрасной жизни.
Лихонин жадно выпил чашку черного холодного кофе и продолжал пылко:
– Да.
Так именно я и многие другие теоретизируем, сидя в своих комнатах за чаем с булкой и с вареной колбасой, причем ценность каждой отдельной человеческой жизни – это так себе, бесконечно малое число в математической формуле.
Но увижу я, что обижают ребенка, и красная кровь мне хлынет в голову от бешенства.
И когда я погляжу, погляжу на труд мужика или рабочего, меня кидает в истерику от стыда за мои алгебраические выкладки.
Есть черт его побери! – есть что-то в человеке нелепое, совсем не логичное, но что в сей раз сильнее человеческого разума.
Вот и сегодня... Почему я сейчас чувствую себя так, как будто бы я обокрал спящего, или обманул трехлетнего ребенка, или ударил связанного?
И почему мне сегодня кажется, что я сам виноват в зле проституции, – виноват своим молчанием, своим равнодушием, своим косвенным попустительством?
Что мне делать, Платонов? – воскликнул студент со скорбью в голосе.
Платонов промолчал, щуря на него узенькие глаза.
Но Женя неожиданно сказала язвительным тоном:
– А ты сделай так, как сделала одна англичанка... Приезжала к нам тут одна рыжая старая халда.
Должно быть, очень важная, потому что с целой свитой приезжала... Всё какие-то чиновники... А до нее приезжал пристава помощник с околоточным Кербешем.
Помощник так прямо и предупредил: «Если вы, стервы, растак-то и растак-то, хоть одно грубое словечко или что, так от вашего заведения камня на камне не оставлю, а всех девок перепорю в участке и в тюрьме сгною!»
Ну и приехала эта грымза.
Лоташила-лоташила что-то по-иностранному, все рукой на небо показывала, а потом раздала нам всем по пятачковому евангелию и уехала.
Вот и вы бы так, миленький.
Платонов громко рассмеялся.
Но, увидев наивное и печальное лицо Лихонина, который точно не понимал и даже не подозревал насмешки, он сдержал смех и сказал серьезно:
– Ничего не сделаешь, Лихонин.
Пока будет собственность, будет и нищета.
Пока существует брак, не умрет и проституция.
Знаешь ли ты, кто всегда будет поддерживать и питать проституцию?
Это так называемые порядочные люди, благородные отцы семейств, безукоризненные мужья, любящие братья.
Они всегда найдут почтенный повод узаконить, нормировать и обандеролить платный разврат, потому что они отлично знают, что иначе он хлынет в их спальни и детские.
Проституция для них – оттяжка чужого сладострастия от их личного, законного алькова.
Да и сам почтенный отец семейства не прочь втайне предаться любовному дебошу.
Надоест же, в самом деле, все одно и то же: жена, горничная и дама на стороне.
Человек в сущности животное много и даже чрезвычайно многобрачное.
И его петушиным любовным инстинктам всегда будет сладко развертываться в этаком пышном рассаднике, вроде Треппеля или Анны Марковны.
О, конечно, уравновешенный супруг или счастливый отец шестерых взрослых дочерей всегда будет орать об ужасе проституции.
Он даже устроит при помощи лотереи и любительского спектакля общество спасения падших женщин или приют во имя святой Магдалины.
Но существование проституции он благословит и поддержит.
– Магдалинские приюты! – с тихим смехом, полным давней, непереболевшей ненависти, повторила Женя.
– Да, я знаю, что все эти фальшивые мероприятия чушь и сплошное надругательство, – перебил Лихонин. – Но пусть я буду смешон и глуп – и я не хочу оставаться соболезнующим зрителем, который сидит на завалинке, глядит на пожар и приговаривает: «Ах, батюшки, ведь горит... ей-богу горит!
Пожалуй, и люди ведь горят!», а сам только причитает и хлопает себя по ляжкам.
– Ну да, – сказал сурово Платонов, – ты возьмешь детскую спринцовку и пойдешь с нею тушить пожар?
– Нет! – горячо воскликнул Лихонин. – Может быть, – почем знать? Может быть, мне удастся спасти хоть одну живую душу...
Об этом я и хотел тебя попросить, Платонов, и ты должен помочь мне... Только умоляю тебя, без насмешек, без расхолаживания...
– Ты хочешь взять отсюда девушку?
Спасти? – внимательно глядя на него, спросил Платонов.
Он теперь понял к чему клонился весь этот разговор.
– Да... я не знаю... я попробую, – неуверенно ответит Лихонин.
– Вернется назад, – сказал Платонов.
– Вернется, – убежденно повторила Женя.