Лихонин подошел к ней, взял ее за руки и заговорит дрожащим шепотом:
– Женечка... может быть, вы... А?
Ведь не в любовницы зову... как друга... Пустяки, полгода отдыха... а там какое-нибудь ремесло изучим... будем читать...
Женя с досадой выхватила из его рук свои.
– Ну тебя в болото! – почти крикнула она. – Знаю я вас!
Чулки тебе штопать?
На керосинке стряпать?
Ночей из-за тебя не спать, когда ты со своими коротковолосыми будешь болты болтать?
А как ты заделаешься доктором, или адвокатом, или чиновником, так меня же в спину коленом: пошла, мол, на улицу, публичная шкура, жизнь ты мою молодую заела.
Хочу на порядочной жениться, на чистой, на невинной...
– Я как брат... Я без этого... – смущенно лепетал Лихонин.
– Знаю я этих братьев.
До первой ночи... Брось и не говори ты мне чепухи!
Скучно слушать.
– Подожди, Лихонин, – серьезно начал репортер. – Ведь ты и на себя взвалишь непосильный груз.
Я знавал идеалистов-народников, которые принципиально женились на простых крестьянских девках.
Так они и думали: натура, чернозем, непочатые силы...
А этот чернозем через год обращался в толстенную бабищу, которая целый день лежит на постели и жует пряники или унижет свои пальцы копеечными кольцами, растопырит их и любуется.
А то сидит на кухне, пьет с кучером сладкую наливку и разводит с ним натуральный роман.
Смотрите, здесь хуже будет!
Все трое замолчали.
Лихонин был бледен и утирал платком мокрый лоб.
– Нет, черт возьми! – крикнул он вдруг упрямо. – Не верю я вам!
Не хочу верить!
Люба! – громко позвал он заснувшую девушку. – Любочка!
Девушка проснулась, провела ладонью по губам в одну сторону и в другую, зевнула и смешно, по-детски, улыбнулась.
– Я не спала, я все слышала, – сказала она. – Только самую-самую чуточку задремала.
– Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? – спросил Лихонин и взял ее за руку. – Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвращаться ни в публичный дом, ни на улицу?
Люба вопросительно, с недоумением поглядела на Женю, точно безмолвно ища у нее объяснения этой шутки.
– Будет вам, – сказала она лукаво. – Вы сами еще учитесь.
Куда же вам девицу брать на содержание.
– Не на содержание, Люба... Просто хочу помочь тебе... Ведь не сладко же тебе здесь, в публичном доме-то!
– Понятно, не сахар!
Если бы я была такая гордая, как Женечка, или такая увлекательная, как Паша... а я ни за что здесь не привыкну...
– Ну и пойдем, пойдем со мной!.. – убеждал Лихонин. – Ты ведь, наверно, знаешь какое-нибудь рукоделье, ну там шить что-нибудь, вышивать, метить?
– Ничего я не знаю! – застенчиво ответила Люба, и засмеялась, и покраснела, и закрыла локтем свободной руки рот. – Что у нас, по-деревенскому, требуется, то знаю, а больше ничего не знаю.
Стряпать немного умею... у попа жила – стряпала.
– И чудесно!
И превосходно! – обрадовался Лихонин. – Я тебе пособлю, откроешь столовую... Понимаешь, дешевую столовую... Я рекламу тебе сделаю... Студенты будут ходить!
Великолепно!..
– Будет смеяться-то! – немного обидчиво возразила Люба и опять искоса вопросительно посмотрела на Женю.
– Он не шутит, – ответила Женя странно дрогнувшим голосом. – Он вправду, серьезно.
– Вот тебе честное слово, что серьезно!
Вот ей-богу! с жаром подхватил студент и для чего-то даже перекрестился на пустой угол.
– А в самом деле, – сказала Женя, – берите Любку.
Это не то, что я.
Я как старая драгунская кобыла с норовом.
Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь.
А Любка девочка простая и добрая.
И к жизни нашей еще не привыкла.