Что ты, дурища, пялишь на меня глаза?
Отвечай, когда тебя спрашивают.
Ну?
Хочешь или нет?
– А что же?
Если они не смеются, а взаправду... А ты что, Женечка, мне посоветуешь?..
– Ах, дерево какое! – рассердилась Женя. – Что же по-твоему, лучше: с проваленным носом на соломе сгнить?
Под забором издохнуть, как собаке?
Или сделаться честной?
Дура!
Тебе бы ручку у него поцеловать, а ты кобенишься.
Наивная Люба и в самом деле потянулась губами к руке Лихонина, и это движение всех рассмешило и чуть-чуть растрогало.
– И прекрасно!
И волшебно! – суетился обрадованный Лихонин. – Иди и сейчас же заяви хозяйке, что ты уходишь отсюда навсегда.
И вещи забери самые необходимые. Теперь не то, что раньше, теперь девушка, когда хочет, может уйти из публичного дома.
– Нет, так нельзя, – остановила его Женя, – что она уйти может – это так, это верно, но неприятностей и крику не оберешься.
Ты вот что, студент, сделай.
Тебе десять рублей не жаль?
– Конечно, конечно... Пожалуйста.
– Пусть Люба скажет экономке, что ты ее берешь на сегодня к себе на квартиру.
Это уж такса – десять рублей.
А потом, ну хоть завтра, приезжай за ее билетом и за вещами.
Ничего, мы это дело обладим кругло.
А потом ты должен пойти в полицию с ее билетом и заявить, что вот такая-то Любка нанялась служить у тебя за горничную и что ты желаешь переменить ее бланк на настоящий паспорт.
Ну, Любка, живо!
Бери деньги и марш.
Да, смотри, с экономкой-то будь половчее, а то она, сука, по глазам прочтет.
Да и не забудь, – крикнула она уже вдогонку Любе, – румяны-то с морды сотри.
А то извозчики будут пальцами показывать.
Через полчаса Люба и Лихонин садились у подъезда на извозчика.
Женя и репортер стояли на тротуаре.
– Глупость ты делаешь большую, Лихонин, – говорил лениво Платонов, – но чту и уважаю в тебе славный порыв.
Вот мысль – вот и дело.
Смелый ты и прекрасный парень.
– Со вступлением! – смеялась Женя. – Смотрите, на крестины-то не забудьте позвать.
– Не дождетесь! – хохотал Лихонин, размахивая фуражкой.
Они уехали.
Репортер поглядел на Женю и с удивлением увидал в ее смягчившихся глазах слезы.
– Дай бог, дай бог, – шептала она.
– Что с тобою сегодня было, Женя? – спросил он ласково. – Что?
Тяжело тебе?
Не помогу ли я тебе чем-нибудь?
Она повернулась к нему спиной и нагнулась над резным перилом крыльца.
– Как тебе написать, если нужно будет? – спросила она глухо.
– Да просто.
В редакцию «Отголосков».
Такому-то.
Мне живо передадут.
– Я... я... я... – начала было Женя, но вдруг громко, страстно разрыдалась и закрыла руками лицо, – я напишу тебе...
И, не отнимая рук от лица, вздрагивая плечами, она взбежала на крыльцо и скрылась в доме, громко захлопнув да собою дверь.