Но впоследствии, обкормившись обильными взятками, она стала походить на сытого удава, поневоле сонного и ленивого.
Людей убивали ни за что ни про что, так себе.
Случалось, просто подходили среди бела дня где-нибудь на малолюдной улице к человеку и спрашивали:
«Как твоя фамилия?» –
«Федоров». –
«Ага. Федоров?
Так получай!» – и распарывали ему живот ножом.
Так в городе и прозвали этих шалунов «подкалывателями», и были между ними имена, которыми как будто бы гордилась городская хроника: Полищуки, два брата (Митька и Дундас), Володька Грек, Федор Миллер, капитан Дмитриев, Сивохо, Добровольский, Шпачек и многие другие.
И днем и ночью на главных улицах ошалевшего города стояла, двигалась и орала толпа, точно на пожаре.
Почти невозможно было описать, что делалось тогда на Ямках.
Несмотря на то, что хозяйки увеличили более чем вдвое состав своих пациенток и втрое увеличили цены, их бедные, обезумевшие девушки не успевали удовлетворять требованиям пьяной шальной публики, швырявшей деньгами, как щепками.
Случалось, что в переполненном народом зале, где было тесно, как на базаре, каждую девушку дожидалось по семи, восьми, иногда по десяти человек.
Было поистине какое-то сумасшедшее, пьяное, припадочное время!
С него-то и начались все злоключения Ямков, приведшие их к гибели.
А вместе с Ямками погиб и знакомый нам дом толстой старой бледноглазой Анны Марковны.
II
Пассажирский поезд весело бежал с юга на север, пересекая золотые хлебные поля и прекрасные дубовые рощи, с грохотом проносясь по железным мостам над светлыми речками, оставляя после себя крутящиеся клубы дыма.
В купе второго класса, даже при открытом окне, стояла страшная духота и было жарко.
Запах серного дыма першил в горле.
Качка и жара совсем утомили пассажиров, кроме одного, веселого, энергичного, подвижного еврея, прекрасно одетого, услужливого, общительного и разговорчивого.
Он ехал с молодой женщиной, и сразу было видно, особенно по ней, что они молодожены: так часто ее лицо вспыхивало неожиданной краской при каждой, самой маленькой нежности мужа.
А когда она подымала свои ресницы, чтобы взглянуть на него, то глаза ее сияли, как звезды, и становились влажными.
И лицо ее было так прекрасно, как бывают только прекрасны лица у молодых влюбленных еврейских девушек, – все нежно-розовое, с розовыми губами, прелестно-невинно очерченными, и с глазами такими черными, что на них нельзя было различить зрачка от райка.
Не стесняясь присутствия трех посторонних людей, он поминутно расточал ласки, и, надо сказать, довольно грубые, своей спутнице.
С бесцеремонностью обладателя, с тем особенным эгоизмом влюбленного, который как будто бы говорит всему миру:
«Посмотрите, как мы счастливы,-ведь это и вас делает счастливыми, не правда ли?»-он то гладил ее по ноге, которая упруго и рельефно выделялась под платьем, то щипал ее за щеку, то щекотал ей шею своими жесткими, черными, завитыми кверху усами... Но хотя он и сверкал от восторга, однако что-то хищное, опасливое, беспокойное мелькало в его часто моргавших глазах, в подергивании верхней губы и в жестком рисунке его бритого, выдвинувшегося вперед квадратного подбородка, с едва заметным угибом посредине.
Против этой влюбленной парочки помещались трое пассажиров: отставной генерал, сухонький, опрятный старичок, нафиксатуаренный, с начесанными наперед височками; толстый помещик, снявший свой крахмальный воротник и все-таки задыхавшийся от жары и поминутно вытиравший мокрое лицо мокрым платком, и молодой пехотный офицер.
Бесконечная разговорчивость Семена Яковлевича (молодой человек уже успел уведомить соседей, что его зовут Семен Яковлевич Горизонт) немного утомляла и раздражала пассажиров, точно жужжание мухи, которая в знойный летний день ритмически бьется об оконное стекло закрытой душной комнаты.
Но он все-таки умел подымать настроение: показывал фокусы, рассказывал еврейские анекдоты, полные тонкого, своеобразного юмора.
Когда его жена уходила на платформу освежиться, он рассказывал такие вещи, от которых генерал расплывался в блаженную улыбку, помещик ржал, колыхая черноземным животом, а подпоручик, только год выпущенный из училища, безусый мальчик, едва сдерживая смех и любопытство, отворачивался в сторону, чтобы соседи, не видели, что он краснеет.
Жена ухаживала за Горизонтом с трогательным, наивным вниманием: вытирала ему лицо платком, обмахивала его веером, поминутно поправляла ему галстук.
И лицо его в эти минуты становилось смешно-надменным и глупо-самодовольным.
– А позвольте узнать, – спросил, вежливо покашливая, сухонький генерал. – Позвольте узнать, почтеннейший, чем вы изволите заниматься?
– Ах, боже мой! – с милой откровенностью возразил Семен Яковлевич. – Ну, чем может заниматься в наше время бедный еврей?
Я себе немножко коммивояжер и комиссионер.
В настоящее время я далек от дела.
Вы, хе! хе! хе! сами понимаете, господа.
Медовый месяц, – не красней, Сарочка, – это ведь не по три раза в год повторяется.
Но потом мне придется очень много ездить и работать.
Вот мы приедем с Сарочкой в город, нанесем визиты ее родственникам, и потом опять в путь.
На первый вояж я думаю взять с собой жену.
Знаете, вроде свадебного путешествия.
Я представитель Сидриса и двух английских фирм.
Не угодно ли поглядеть: вот со мной образчики...
Он очень быстро достал из маленького красивого, желтой кожи, чемодана несколько длинных картонных складных книжечек и с ловкостью портного стал разворачивать их, держа за один конец, отчего створки их быстро падали вниз с легким треском.
– Посмотрите, какие прекрасные образцы: совсем не уступают заграничным.
Обратите внимание.
Вот, например, русское, а вот английское трико или вот кангар и шевиот.
Сравните, пощупайте, и вы убедитесь, что русские образцы почти не уступают заграничным.
А ведь это говорит о прогрессе, о росте культуры.