Ведь вы человек молодой, красивый: сколько у вас еще будет романов!
Получив деньги и тщательно пересчитав их, Горизонт еще имел нахальство протянуть и пожать руку подпоручику, который не смел на него поднять глаз, и, оставив его на площадке, как ни в чем не бывало, вернулся в коридор вагона.
Это был необыкновенно общительный человек.
По дороге к своему купе он остановился около маленькой прелестной трехлетней девочки, с которой давно уже издали заигрывал и строил ей всевозможные смешные гримасы.
Он опустился перед ней на корточки, стал ей делать козу и сюсюкающим голосом расспрашивал:
– А сто, куда зе балисня едет?
Ой, ой, ой!
Такая больсая!
Едет одна, без мамы?
Сама себе купила билет и еде! одна?
Ай!
Какая нехолосая девочка.
А где же у девочки мама?
В это время из купе показалась высокая, красивая, самоуверенная женщина и сказала спокойно:
– Отстаньте от ребенка.
Что за гадость привязываться к чужим детям!
Горизонт вскочил на ноги и засуетился:
– Мадам!
Я не мог удержаться... Такой чудный, такой роскошный и шикарный ребенок!
Настоящий купидон!
Поймите, мадам, я сам отец, у меня у самого дети... Я не мог удержаться от восторга!..
Но дама повернулась к нему спиной, взяла девочку за руку и пошла с ней в купе, оставив Горизонта расшаркиваться и бормотать комплименты и извинения.
Несколько раз в продолжение суток Горизонт заходил в третий класс, в два вагона, разделенные друг от друга чуть ли не целым поездом.
В одном вагоне сидели три красивые женщины в обществе чернобородого, молчаливого сумрачного мужчины.
С ним Горизонт перекидывался странными фразами на каком-то специальном жаргоне.
Женщины глядели на него тревожно, точно желая и не решаясь о чем-то спросить.
Раз только, около полудня, одна из них позволила себе робко произнести:
– Так это правда?
То, что вы говорили о месте?.. Вы понимаете, у меня как-то сердце тревожится!
– Ах! Что вы, Маргарита Ивановна!
Уж раз я сказал, то это верно, как в государственном банке.
Послушайте, Лазер, – обратился он к бородатому, – сейчас будет станция.
Купите барышням разных бутербродов, каких они пожелают.
Поезд стоит двадцать пять минут
– Я бы хотела бульону, – несмело произнесла маленькая блондинка, с волосами, как спелая рожь, и с глазами как васильки.
– Милая Бэла, все, что вам угодно!
На станции я пойду и распоряжусь, чтобы вам принесли бульону с мясом и даже с пирожками.
Вы не беспокойтесь. Лазер, я все это сам еде лаю.
В другом вагоне у него был целый рассадник женщин, человек двенадцать или пятнадцать, под предводительством старой толстой женщины с огромными, устрашающими, черными бровями.
Она говорила басом, а ее жирные подбородки, груди и животы колыхались под широким капотом в такт тряске вагона, точно яблочное желе.
Ни старуха, ни молодые женщины не оставляли ни малейшего сомнения относительно своей профессии.
Женщины валялись на скамейках, курили, играли в кар ты, в шестьдесят шесть, пили пиво.
Часто их задирала мужская публика вагона, и они отругивались бесцеремонным языком, сиповатыми голосами.
Молодежь угощала их папиросами и вином.
Горизонт был здесь совсем неузнаваем: он был величественно-небрежен и свысока-шутлив.
Зато в каждом слове, с которым к нему обращались его клиентки, слышалось подобострастное заискивание.
Он же, осмотрев их всех – эту странную смесь румынок, евреек, полек и русских – и удостоверясь, что все в порядке, распоряжался насчет бутербродов и величественно удалялся.
В эти минуты он очень был похож на гуртовщика, который везет убойный скот по железной дороге и на станции заходит поглядеть на него и задать корму.
После этого он возвращался в свое купе а опять начинал миндальничать с женой, и еврейские анекдоты, точно горох, сыпались из его рта.
При больших остановках он выходил в буфет для того только, чтобы распорядиться о своих клиентках.