А сам задержался в выходных дверях, чтобы пропустить обе свои партии.
Старухе, наблюдавшей за дюжиной женщин, он коротко бросил на ходу:
– Так помните, мадам Берман!
Гостиница «Америка», Иванюковская, двадцать два!
А чернобородому мужчине он сказал:
– Не забудьте, Лазер, накормить девушек обедом и сведите их куда-нибудь в кинематограф.
Часов в одиннадцать вечера ждите меня.
Я приеду поговорить.
А если кто-нибудь будет вызывать меня экстренно, то вы знаете мой адрес: «Эрмитаж».
Позвоните.
Если же там меня почему-нибудь не будет, то забегите в кафе к Рейману или напротив, в еврейскую столовую.
Я там буду кушать рыбу-фиш.
Ну, счастливого пути!
III
Все рассказы Горизонта о его коммивояжерстве были просто наглым и бойким лганьем.
Все эти образчики портновских материалов, подтяжки Глуар и пуговицы Гелиос, искусственные зубы и вставные глаза служили только щитом, прикрывавшим его настоящую деятельность, а именно торговлю женским телом.
Правда, когда-то лет десять тому назад, он разъезжал по России представителем сомнительных вин от какой-то неизвестной фирмы, и эта деятельность сообщила его языку ту развязную непринужденность, которой вообще отличаются коммивояжеры.
Эта же прежняя деятельность натолкнула его на настоящую профессию.
Как-то, едучи в Ростов-на-Дону, он сумел влюбить в себя молоденькую швейку.
Эта девушка еще не успела попасть в официальные списки полиции, но на любовь и на свое тело глядела без всяких возвышенных предрассудков.
Горизонт, тогда еще совсем зеленый юноша, влюбчивый и легкомысленный, потащил швейку за собою в свои скитания, полные приключений и неожиданностей.
Спустя полгода она страшно надоела ему.
Она, точно тяжелая обуза, точно мельничный жернов, повисла на шее у этого человека энергии, движения и натиска.
К тому же вечные сцены ревности, недоверие, постоянный контроль и слезы... неизбежные последствия долговременной совместной жизни... Тогда он стал исподволь поколачивать свою подругу.
В первый раз она изумилась, а со второго раза притихла, стала покорной.
Известно, что «женщины любви» никогда не знают середины в любовных отношениях.
Они или истеричные лгуньи, обманщицы, притворщицы, с холодно-развращенным умом и извилистой темной душой, или же безгранично самоотверженные, слепо преданные, глупые, наивные животные, которые не знают меры ни в уступках, ни в потере личного достоинства.
Швейка принадлежала ко второй категории, и скоро Горизонту удалось без большого труда, убедить ее выходить на улицу торговать собой.
И с того же вечера, когда любовница подчинилась ему и принесла домой первые заработанные пять рублей, Горизонт почувствовал к ней безграничное отвращение.
Замечательно, что, сколько Горизонт после этого ни встречал женщин,-а прошло их через его руки несколько сотен, – это чувство отвращения и мужского презрения к ним никогда не покидало его.
Он всячески издевался над бедной женщиной и истязал ее нравственно, выискивая самые больные места.
Она только молчала, вздыхала, плакала и, становясь перед ним на колени, целовала его руки.
И эта бессловесная покорность еще более раздражала Горизонта.
Он гнал ее от себя.
Она не уходила.
Он выталкивал ее на улицу, а она через час или два возвращалась назад, дрожащая от холода, в измокшей шляпе, в загнутых полях которой, как в желобах, плескалась дождевая вода.
Наконец какой-то темный приятель подал Семену Яковлевичу жесткий и коварный совет, положивший след на всю остальную его жизнедеятельность, – продать любовницу в публичный
По правде сказать, пускаясь в это предприятие, Горизонт в душе почти не верил в его успех.
Но, против ожидания, дело скроилось как нельзя лучше.
Хозяйка заведения (это было в Харькове) с охотой пошла навстречу его предложению.
Она давно и хорошо знала Семена Яковлевича, который забавно играл на рояле, прекрасно танцевал и смешил своими выходками весь зал, а главное, умел с необыкновенной беззастенчивой ловкостью «выставить из монет» любую кутящую компанию.
Оставалось только уговорить подругу жизни, и это оказалось самым трудным.
Она ни за что не хотела отлипнуть от своего возлюбленного, грозила самоубийством, клялась, что выжжет ему глаза серной кислотой, обещала поехать и пожаловаться полицеймейстеру, – а она действительно знала за Семеном Яковлевичем несколько грязных делишек, пахнувших уголовщиной.
Тогда Горизонт переменил тактику.
Он сделался вдруг нежным, внимательным другом, неутомимым любовником.
Потом внезапно он впал в черную меланхолию.
На беспокойные расспросы женщины он только отмалчивался, проговорился сначала как будто случайно, намекнул вскользь на какую-то жизненную ошибку, а потом принялся врать отчаянно и вдохновенно.
Он говорил о том, что за ним следит полиция, что ему не миновать тюрьмы, а может быть, даже каторги и виселицы, что ему нужно скрыться на несколько месяцев за границу.
А главное, на что он особенно сильно упирал, было какое-то громадное фантастическое дело, в котором ему предстояло заработать несколько сот тысяч рублей.
Швейка поверила и затревожилась той бескорыстной, женской, почти святой тревогой, в которой у каждой женщины так много чего-то материнского.