Я сама знаю, что еще молода и прекрасна телом, но, право, иногда мне кажется, что мне девяносто лет.
Так износилась душа.
Я продолжаю.
Я говорю, что за всю мою жизнь только три сильных впечатления врезались в мою душу.
Первое – это когда я еще девочкой видела, как кошка кралась за воробьем, и я с ужасом и с интересом следила за ее движениями и за зорким взглядом птицы.
До сих пор я и сама не знаю, чему я сочувствовала более: ловкости ли кошки, или увертливости воробья.
Воробей оказался проворнее.
Он мгновенно взлетел на дерево и начал оттуда осыпать кошку такой воробьиной бранью, что я покраснела бы от стыда, если бы поняла хоть одно слово.
А кошка обиженно подняла хвост трубою и старалась сама перед собою делать вид, что ничего особенного не произошло.
В другой раз мне пришлось петь в опере дуэт с одним великим артистом...
– С кем? – спросила быстро баронесса.
– Не все ли равно?
К чему имена?
И вот, когда мы с ним пели, я вся чувствовала себя во власти гения.
Как чудесно, в какую дивную гармонию слились наши голоса!
Ах!
Невозможно передать этого впечатления.
Вероятно, это бывает только раз в жизни.
Мне по роли нужно было плакать, и я плакала искренними, настоящими слезами.
И когда после занавеса он подошел ко мне и погладил меня своей большой горячей рукой по волосам и со своей обворожительно-светлой улыбкой сказал: «Прекрасно! Первый раз в жизни я так пел»... и вот я, – а я очень гордый человек,я поцеловала у него руку.
А у меня еще стояли слезы в глазах...
– А третье? – спросила баронесса, и глаза ее зажглись злыми искрами ревности.
– Ах, третье, – ответила грустно артистка, – третье проще простого.
В прошлогоднем сезоне я жила в Ницце и вот видела на открытой сцене, во Фрежюссе, «Кармен» с участием Сесиль Кеттен, которая теперь, – артистка искренно перекрестилась, – умерла... не знаю, право, к счастью или к несчастью для себя?
Вдруг, мгновенно, ее прелестные глаза наполнились слезами и засияли таким волшебным зеленым светом, каким сияет летними теплыми сумерками вечерняя звезда.
Она обернула лицо к сцене, и некоторое время ее длинные нервные пальцы судорожно сжимали обивку барьера ложи.
Но когда она опять обернулась к своим друзьям, то глаза уже были сухи и на загадочных, порочных и властных губах блестела непринужденная улыбка.
Тогда Рязанов спросил ее вежливо, нежным, но умышленно спокойным тоном:
– Но ведь, Елена Викторовна, ваша громадная слава, поклонники, рев толпы, цветы, роскошь... Наконец тот восторг, который вы доставляете своим зрителям.
Неужели даже это не щекочет ваших нервов?
– Нет, Рязанов, – ответила она усталым голосом, – вы сами не хуже меня знаете, чего это стоит.
Наглый интервьюер, которому нужны контрамарки для его знакомых, а кстати, и двадцать пять рублей в конверте.
Гимназисты, гимназистки, студенты и курсистки, которые выпрашивают у вас карточки с надписями.
Какой-нибудь старый болван в генеральском чине, который громко мне подпевает во время моей арии.
Вечный шепот сзади тебя, когда ты проходишь: «Вот она, та самая, знаменитая!»
Анонимные письма, наглость закулисных завсегдатаев... да всего и не перечислишь!
Ведь, наверное, вас самого часто осаждают судебные психопатки?
– Да, – сказал твердо Рязанов.
– Вот и все.
А прибавьте к этому самое ужасное, то, что каждый раз, почувствовав настоящее вдохновение, я тут же мучительно ощущаю сознание, что я притворяюсь и кривляюсь перед людьми... А боязнь успеха соперницы?
А вечный страх потерять голос, сорвать его или простудиться?
Вечная мучительная возня с горловыми связками?
Нет, право, тяжело нести на своих плечах известность.
– Но артистическая слава? – возразил адвокат.Власть гения!
Это ведь истинная моральная власть, которая выше любой королевской власти на свете!
– Да, да, конечно, вы правы, мой дорогой.
Но слава, знаменитость сладки лишь издали, когда о них только мечтаешь.
Но когда их достиг – то чувствуешь одни их шипы.
И зато как мучительно ощущаешь каждый золотник их убыли.
И еще я забыла сказать.