Ведь мы, артисты, несем каторжный труд.
Утром упражнения, днем репетиция, а там едва хватит времени на обед– и пора на спектакль.
Чудом урвешь часок, чтобы почитать или развлечься вот, как мы с вами.
Да и то... развлечение совсем из средних...
Она небрежно и утомленно слегка махнула пальцами руки, лежавшей на барьере.
Володя Чаплинский, взволнованный этим разговором, вдруг спросил:
– Ну, а скажите, Елена Викторовна, чего бы вы хотели, что бы развлекло ваше воображение и скуку?
Она посмотрела на него своими загадочными глазами и тихо, как будто даже немножко застенчиво, ответила:
– В прежнее время люди жили веселее и не знали никаких предрассудков.
Вот тогда, мне кажется, я была бы на месте и жила бы полной жизнью.
О, древний Рим!
Никто ее не понял, кроме Рязанова, который, не глядя на нее, медленно произнес своим бархатным актерским голосом классическую, всем известную латинскую фразу:
– Ave, Caesar, morituri te salutant![5 - Да здравствует Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!]
– Именно!
Я вас очень люблю, Рязанов, за то, что вы умница.
Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это не особенно высокое свойство ума.
И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть.
Понимаете, уйти из жизни навсегда.
Но у них нет ни злобы, ни страха.
Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу себе представить!
– Сколько в тебе жестокости, – сказала раздумчиво баронесса.
– Да, уж ничего не поделаешь!
Мои предки были всадниками и грабителями.
Однако, господа, не уехать ли нам?
Они все вышли из сада.
Володя Чаплинский велел крикнуть свой автомобиль.
Елена Викторовна опиралась на его руку.
И вдруг она спросила:
– Скажите, Володя, куда вы обыкновенно ездите, когда прощаетесь с так называемыми порядочными женщинами?
Володя замялся.
Однако он знал твердо, что лгать Ровинской нельзя.
– М-м-м... Я боюсь оскорбить ваш слух.
М-м-м... К цыганам, например... в ночные кабаре...
– А еще что-нибудь? похуже?
– Право, вы ставите меня в неловкое положение.
С тех пор как я в вас так безумно влюблен...
– Оставьте романтику!
– Ну, как сказать... пролепетал Володя, почувствовав, что он краснеет не только лицом, но телом, спиной, – ну, конечно, к женщинам.
Теперь со мною лично этого, конечно, не бывает...
Ровинская злобно прижала к себе локоть Чаплинского.
– В публичный дом?
Володя ничего не ответил.
Тогда она сказала:
– Итак, вот сейчас вы нас туда свезете на автомобиле и познакомите нас с этим бытом, который для меня чужд.
Но помните, что я полагаюсь на ваше покровительство.
Остальные двое согласились на это, вероятно, неохотно, но Елене Викторовне сопротивляться не было никакой возможности.
Она всегда делала все, что хотела.
И потом все они слышали и знали, что в Петербурге светские кутящие дамы и даже девушки позволяют себе из модного снобизма выходки куда похуже той, какую предложила Ровинская.
VII
По дороге на Ямскую улицу Ровинская сказала Володе: