А хозяйка ревнует, придирается и бранится.
– Нет... не понимаю... – задумчиво протянула Ровинская, не глядя немке в лицо, а потупив глаза в пол. – Я много слышала о вашей жизни здесь, в этих... как это называется?.. в домах.
Рассказывают что-то ужасное.
Что вас принуждают любить самых отвратительных, старых и уродливых мужчин, что вас обирают и эксплуатируют самым жестоким образом...
– О, никогда, мадам... У нас, у каждой, есть своя расчетная книжка, где вписывается аккуратно мой доход и расход.
За прошлый месяц я заработала немного больше пятисот рублей.
Как всегда, хозяйке две трети за стол, квартиру, отопление, освещение, белье... Мне остается больше чем сто пятьдесят, не так ли?
Пятьдесят я трачу на костюмы и на всякие мелочи.
Сто сберегаю...
Какая же это эксплуатация, мадам, я вас спрашиваю?
А если мужчина мне совсем не нравится, – правда, бывают чересчур уж гадкие, – я всегда могу сказаться больной, и вместо меня пойдет какая-нибудь из новеньких...
– Но, ведь... простите, я не знаю вашего имени...
– Эльза.
– Говорят, Эльза, что с вами обращаются очень грубо... иногда бьют... принуждают к тому, чего вы не хотите и что вам противно?
– Никогда, мадам! – высокомерно уронила Эльза.Мы все здесь живем своей дружной семьей.
Все мы землячки или родственницы, и дай бог, чтобы многим так жилось в родных фамилиях, как нам здесь.
Правда, на Ямской улице бывают разные скандалы, и драки, и недоразумения.
Но это там... в этих... в рублевых заведениях.
Русские девушки много пьют и всегда имеют одного любовника.
И они совсем не думают о своем будущем.
– Вы благоразумны, Эльза, – сказала тяжелым тоном Ровинская. – Все это хорошо.
Ну, а случайная болезнь?
Зараза?
Ведь это смерть!
А как угадать?
– И опять – нет, мадам.
Я не пущу к себе в кровать мужчину, прежде чем не сделаю ему подробный медицинский осмотр... Я гарантирована по крайней мере на семьдесят пять процентов.
– Черт!– вдруг горячо воскликнула Ровинская и стукнула кулаком по столу. – Но ведь ваш Альберт...
– Ганс... – кротко поправила немка.
– Простите... Ваш Ганс, наверно, не очень радуется тому, что вы живете здесь и что вы каждый день изменяете ему?
Эльза поглядела на нее с искренним, живым изумлением.
– Но, gnadige Frau... Я никогда и не изменяла ему!
Это другие погибшие девчонки, особенно русские, имеют себе любовников, на которых они тратят свои тяжелые деньги.
Но чтобы я когда-нибудь допустила себя до этого?
Пфуй!
– Большего падения я не воображала! – сказала брезгливо и громко Ровинская, вставая. – Заплатите, господа, и пойдем отсюда дальше.
Когда они вышли на улицу, Володя взял ее под руку и сказал умоляющим голосом:
– Ради бога, не довольно ли вам одного опыта?
– О, какая пошлость!
Какая пошлость!
– Вот я поэтому и говорю, бросим этот опыт.
– Нет, во всяком случае, я иду до конца.
Покажите мне что-нибудь среднее, попроще.
Володя Чаплинский, который все время мучился за Елену Викторовну, предложил самое подходящее – зайти в заведение Анны Марковны, до которого всего десять шагов.
Но тут-то их и ждали сильные впечатления.
Сначала Симеон не хотел их впускать, и лишь несколько рублей, которые дал ему Рязанов, смягчили его.
Они заняли кабинет, почти такой же, как у Треппеля, только немножко более ободранный и полинялый.
По приказанию Эммы Эдуардовны согнали в кабинет девиц.
Но это было то же самое, что смешать соду и кислоту.
А главной ошибкой было то, что пустили туда и Женьку – злую, раздраженную, с дерзкими огнями в глазах.