И губы тогда были холодны и сухи, а на волосах лежал утренний влажный туман.
Замолчала Тамара, замолчала Манька Скандалистка, и вдруг Женька, самая неукротимая из всех девушек, подбежала к артистке, упала на колени и зарыдала у нее в ногах.
И Ровенская, сама растроганная, обняла ее за голову и сказала:
– Сестра моя, дай я тебя поцелую!
Женька прошептала ей что-то на ухо.
– Да это – глупости, – сказала Ровинская, – несколько месяцев лечения и все пройдет.
– Нет, нет, нет... Я хочу всех их сделать больными.
Пускай они все сгниют и подохнут.
– Ах, милая моя, – сказала Ровинская, – я бы на вашем месте этого не сделала.
И вот Женька, эта гордая Женька, стала целовать колени и руки артистки и говорила:
– Зачем же меня люди так обидели?.. Зачем меня так обидели?
Зачем?
Зачем?
Зачем?
Такова власть гения!
Единственная власть, которая берет в свои прекрасные руки не подлый разум, а теплую душу человека!
Самолюбивая Женька прятала свое лицо в платье Ровинской, Манька Беленькая скромно сидела на стуле, закрыв лицо платком, Тамара, опершись локтем о колено и склонив голову на ладонь, сосредоточенно глядела вниз, а швейцар Симеон, подглядывавший на всякий случай у дверей, таращил глаза от изумления.
Ровинская тихо шептала в самое ухо Женьки:
– Никогда не отчаивайтесь.
Иногда все складывается так плохо, хоть вешайся, а – глядь – завтра жизнь круто переменилась.
Милая моя, сестра моя, я теперь мировая знаменитость.
Но если бы ты знала, сквозь какие моря унижений и подлости мне пришлось пройти!
Будь же здорова, дорогая моя, и верь своей звезде.
Она нагнулась к Женьке и поцеловала ее в лоб.
И никогда потом Володя Чаплинский, с жутким напряжением следивший за этой сценой, не мог забыть тех теплых и прекрасных лучей, которые в этот момент зажглись в зеленых, длинных, египетских глазах артистки.
Компания невесело уехала, но на минутку задержался Рязанов.
Он подошел к Тамаре, почтительно и нежно поцеловал ее руку и сказал:
– Если возможно, простите нашу выходку... Это, конечно, не повторится.
Но если я когда-нибудь вам понадоблюсь, то помните, что я всегда к вашим услугам.
Вот моя визитная карточка.
Не выставляйте ее на своих комодах, но помните, что с этого вечера я – ваш друг.
И он, еще раз поцеловав руку у Тамары, последним спустился с лестницы.
VIII
В четверг, с самого утра, пошел беспрерывный дождик, и вот сразу позеленели обмытые листья каштанов, акаций и тополей.
И вдруг стало как-то мечтательно-тихо и медлительно-скучно.
Задумчиво и однообразно.
В это время все девушки собрались, по обыкновению, в комнате у Женьки.
Но с ней делалось что-то странное.
Она не острила, не смеялась, не читала, как всегда, своего обычного бульварного романа, который теперь бесцельно лежал у нее на груди или на животе, но была зла, сосредоточенно-печальна, и в ее глазах горел желтый огонь, говоривший о ненависти.
Напрасно Манька Беленькая, Манька Скандалистка, которая ее обожала, старалась обратить на себя ее внимание – Женька точно ее не замечала, и разговор совсем не ладился.
Было тоскливо.
А может быть, на всех на них влиял упорный августовский дождик, зарядивший подряд на несколько недель.
Тамара присела на кровать к Женьке, ласково обняла ее и, приблизив рот к самому ее уху, сказала шепотом:
– Что с тобою, Женечка?
Я давно вижу, что с тобою делается что-то странное.
И Манька это тоже чувствует.
Посмотри, как она извелась без твоей ласки.
Скажи.
Может быть, я сумею чем-нибудь тебе помочь?
Женька закрыла глаза и отрицательно покачала головой.