Тамара немного отодвинулась от нее, но продолжала ласково гладить ее по плечу.
– Твое дело, Женечка.
Я не смею лезть к тебе в душу.
Я только потому спросила, что ты – единственный человек, который...
Женька вдруг решительно вскочила с кровати, схватила за руку Тамару и сказала отрывисто и повелительно:
– Хорошо!
Выйдем отсюда на минутку.
Я тебе все расскажу.
Девочки, подождите нас немного.
В светлом коридоре Женька положила руки на плечи подруги и с исказившимся, внезапно побледневшим лицом сказала:
– Ну, так вот, слушай: меня кто-то заразил сифилисом.
– Ах, милая, бедная моя.
Давно?
– Давно.
Помнишь, когда у нас были студенты?
Еще они затеяли скандал с Платоновым?
Тогда я в первый раз узнала об этом.
Узнала днем.
– Знаешь, – тихо заметила Тамара, – я об этом почти догадывалась, а в особенности тогда, когда ты встала на колени перед певицей и о чем-то говорила с ней тихо.
Но все-таки, милая Женечка, ведь надо бы полечиться.
Женька гневно топнула ногой и разорвала пополам батистовый платок, который она нервно комкала в руках.
– Нет!
Ни за что!
Из вас я никого не заражу.
Ты сама могла заметить, что в последние недели я не обедаю за общим столом и что сама мою и перетираю посуду.
Потому же я стараюсь отвадить от себя Маньку, которую, ты сама знаешь, я люблю искренно, по-настоящему.
Но этих двуногих подлецов я нарочно заражаю и заражаю каждый вечер человек по десяти, по пятнадцати.
Пускай они гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей, да, да, и на матерей, и на отцов, и на гувернанток, и даже хоть на прабабушек.
Пускай они пропадут все, честные подлецы!
Тамара осторожно и нежно погладила Женьку по голове.
– Неужели ты пойдешь до конца, Женечка?..
– Да.
И без всякой пощады.
Вам, однако, нечего опасаться меня.
Я сама выбираю мужчин.
Самых глупых, самых красивых, самых богатых и самых важных, но ни к одной из вас я потом их не пущу.
О! я разыгрываю перед ними такие страсти, что ты бы расхохоталась, если бы увидела.
Я кусаю их, царапаю, кричу и дрожу, как сумасшедшая.
Они, дурачье, верят.
– Твое дело, твое дело, Женечка, – раздумчиво произнесла Тамара, глядя вниз, – может быть, ты и права.
Почем знать?
Но скажи, как ты уклонилась от доктора?
Женька вдруг отвернулась от нее, прижалась лицом к углу оконной рамы и внезапно расплакалась едкими, жгучими слезами – слезами озлобления и мести, и в то же время она говорила, задыхаясь и вздрагивая:
– Потому что... потому что... Потому что бог мне послал особенное счастье: у меня болит там, где, пожалуй, никакому доктору не видать.
А наш, кроме того, стар и глуп...
И внезапно каким-то необыкновенным усилием воли Женька так же неожиданно, как расплакалась, так и остановила слезы.
– Пойдем ко мне, Тамарочка, – сказала она. – Конечно, ты не будешь болтать лишнее?
– Конечно, нет.
И они вернулись в комнату Женьки, обе спокойные и сдержанные.
В комнату вошел Симеон.