Он, вопреки своей природной наглости, всегда относился с оттенком уважения к Женьке.
Симеон сказал:
– Так что, Женечка, к Ванде приехали их превосходительство.
Позвольте им уйти на десять минут.
Ванда, голубоглазая, светлая блондинка, с большим красным ртом, с типичным лицом литвинки, поглядела умоляюще на Женьку.
Если бы Женька сказала:
«Нет», то она осталась бы в комнате, но Женька ничего не сказала и даже умышленно закрыла глаза.
Ванда покорно вышла из комнаты.
Этот генерал приезжал аккуратно два раза в месяц, через две недели (так же, как и к другой девушке, Зое, приезжал ежедневно другой почетный гость, прозванный в доме директором).
Женька вдруг бросила через себя старую, затрепанную книжку.
Ее коричневые глаза вспыхнули настоящим золотым огнем.
– Напрасно вы брезгуете этим генералом, – сказала она. – Я знавала хуже эфиопов.
У меня был один Гость настоящий болван.
Он меня не мог любить иначе... иначе... ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь... А в Вильно ко мне ходил ксендз.
Он одевал меня во все белое, заставлял пудриться, укладывал в постель.
Зажигал около меня три свечки.
И тогда, когда я казалась ему совсем мертвой, он кидался на меня.
Манька Беленькая вдруг воскликнула:
– Ты правду говоришь, Женька!
У меня тоже был один ёлод.
Он меня все время заставлял притворяться невинной, чтобы я плакала и кричала.
А вот ты, Женечка, самая умная из нас, а все-таки не угадаешь, кто он был...
– Смотритель тюрьмы?
– Бранд-майор.
Вдруг басом расхохоталась Катя:
– А то у меня был один учитель.
Он какую-то арифметику учил, я не помню, какую.
Он меня все время заставлял думать, что будто бы я мужчина, а он женщина, и чтобы я его... насильно... И какой дурак!
Представьте себе, девушки, он все время кричал:
«Я твоя!
Я вся твоя!
Возьми меня!
Возьми меня!»
– Шамашечкины! – сказала решительным и неожиданно низким контральто голубоглазая проворная Верка, – шамашечкины.
– Нет, отчего же? – вдруг возразила ласковая и скромная Тамара. – Вовсе не сумасшедший, а просто, как и все мужчины, развратник.
Дома ему скучно, а здесь за свои деньги он может получить какое хочет удовольствие.
Кажется, ясно?
До сих пор молчавшая Женя вдруг одним быстрым движением села на кровать.
– Все вы дуры! – крикнула она. – Отчего вы им все это прощаете?
Раньше я и сама была глупа, а теперь заставляю их ходить передо мной на четвереньках, заставляю целовать мои пятки, и они это делают с наслаждением... Вы все, девочки, знаете, что я не люблю денег, но я обираю мужчин, как только могу.
Они, мерзавцы, дарят мне портреты своих жен, невест, матерей, дочерей... Впрочем, вы, кажется, видали фотографии в нашем клозете?
Но ведь подумайте, дети мои... Женщина любит один раз, но навсегда, а мужчина, точно борзой кобель... Это ничего, что он изменяет, но у него никогда не остается даже простого чувства благодарности ни к старой, ни к новой любовнице.
Говорят, я слышала, что теперь среди молодежи есть много чистых мальчиков.
Я этому верю, хотя сама не видела, не встречала.
А всех, кого видела, все потаскуны, мерзавцы и подлецы.
Не так давно я читала какой-то роман из нашей разнесчастной жизни.
Это было почти то же самое, что я сейчас говорю.
Вернулась Ванда.
Она медленно, осторожно уселась на край Жениной постели, там, где падала тень от лампового колпака.
Из той глубокой, хотя и уродливой душевной деликатности, которая свойственна людям, приговоренным к смерти, каторжникам и проституткам, никто не осмелился ее спросить, как она провела эти полтора часа.