Вдруг она бросила на стол двадцать пять рублей и сказала:
– Принесите мне белого вина и арбуз.
И, уткнувшись лицом в опустившиеся на стол руки, она беззвучно зарыдала.
И опять никто не позволил себе задать ей какой-нибудь вопрос.
Только Женька побледнела от злобы и так прикусила себе нижнюю губу, что на ней потом остался ряд белых пятен.
– Да, – сказала она, – вот теперь я понимаю Тамару.
Ты слышишь, Тамара, я перед тобой извиняюсь.
Я часто смеялась над тем, что ты влюблена в своего вора Сеньку.
А вот я теперь скажу, что из всех мужчин самый порядочный – это вор или убийца.
Он не скрывает того, что любит девчонку, и, если нужно, сделает для нее преступление воровство или убийство.
А эти, остальные!
Все вранье, ложь, маленькая хитрость, разврат исподтишка.
У мерзавца три семьи, жена и пятеро детей.
Гувернантка и два ребенка за границей.
Старшая дочь от первого жениного брака, и от нее ребенок.
И это все, все в городе знают, кроме его маленьких детей.
Да и те, может быть, догадываются и перешептываются.
И, представьте себе, он – почтенное лицо, уважаемое всем миром... Дети мои, кажется, у нас никогда не было случая, чтобы мы пускались друг с другом в откровенности, а вот я вам скажу, что меня, когда мне было десять с половиной лет, моя собственная мать продала в городе Житомире доктору Тарабукину.
Я целовала его руки, умоляла пощадить меня, я кричала ему:
«Я маленькая!»
А он мне отвечал:
«Ничего, ничего: подрастешь». Ну, конечно, боль, отвращенье, мерзость... А он потом это пустил, как ходячий анекдот.
Отчаянный крик моей души.
– Ну, говорить, так говорить до конца, – спокойно сказала вдруг Зоя и улыбнулась небрежно и печально. – Меня лишил невинности учитель министерской школы Иван Петрович Сус.
Просто позвал меня к себе на квартиру, а жена его в это время пошла на базар за поросенком, – было рождество.
Угостил меня конфетами, а потом сказал, что одно из двух: либо я должна его во всем слушаться, либо он сейчас же меня выгонит из школы за дурное поведение.
А ведь вы сами знаете, девочки, как мы боимся учителей.
Здесь они нам не страшны, потому что мы с ними что хотим, то и делаем, а тогда!
Тогда ведь он нам казался более чем царь и бог.
– А меня стюдент.
Учил у нас барчуков.
Там, где я служила...
– Нет, а я... – воскликнула Нюра, но, внезапно обернувшись назад, к двери, так и осталась с открытым ртом.
Поглядев по направлению ее взгляда, Женька всплеснула руками.
В дверях стояла Любка, исхудавшая, с черными кругами под глазами и, точно сомнамбула, отыскивала рукою дверную ручку, как точку опоры.
– Любка, дура, что с тобой?! – закричала громко Женька. – Что?!
– Ну, конечно, что: он взял и выгнал меня.
Никто не сказал ни слова.
Женька закрыла глаза рунами и часто задышала, и видно было, как под кожей ее щек быстро ходят напряженные мускулы скул.
– Женечка, на тебя только вся и надежда, – сказала с глубоким выражением тоскливой беспомощности Любка. – Тебя так все уважают.
Поговори, душенька, с Анной Марковной или с Симеоном... Пускай меня примут обратно.
Женька выпрямилась на постели, вперилась в Любку сухими, горящими, но как будто плачущими глазами и спросила отрывисто:
– Ты ела что-нибудь сегодня?
– Нет.
Ни вчера, ни сегодня.
Ничего.
– Послушай, Женечка, – тихо спросила Ванда, – а что, если я дам ей белого вина?
А Верка покамест сбегает на кухню за мясом.
А?
– Делай, как знаешь.