Конечно, это хорошо.
Да поглядите, девчонки, ведь она вся мокрая.
Ах, какая дурища!
Ну!
Живо!
Раздевайся!
Манька Беленькая или ты, Тамарочка, дайте ей сухие панталоны, теплые чулки и туфли.
Ну, теперь, – обратилась она к Любке, – рассказывай, идиотка, все, что с тобой случилось!
IX
В то раннее утро, когда Лихонин так внезапно и, может быть, неожиданно даже для самого себя увез Любку из веселого заведения Анны Марковны, был перелом лета.
Деревья еще стояли зелеными, но в запахе воздуха, листьев и травы уже слегка чувствовался, точно издали, нежный, меланхолический и в то же время очаровательный запах приближающейся осени.
С удивлением глядел студент на деревья, такие чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их здесь ночью, и деревья сами с удивлением оглядываются вокруг на спокойную голубую воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются на высокое, точно вновь вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
Сердце студента ширилось и трепетало: и от красоты этого блаженного утра, и от радости существования, и от сладостного воздуха, освежавшего его легкие после ночи, проведенной без сна в тесном и накуренном помещении.
Но еще более умиляла его красота и возвышенность собственного поступка.
«Да, он поступил, как человек, как настоящий человек, в самом высоком смысле этого слова!
Вот и теперь он не раскаивается в том, что сделал.
Хорошо им (кому это „им“, Лихонин и сам не понимал как следует), хорошо им говорить об ужасах проституции, говорить, сидя за чаем с булками и колбасой, в присутствии чистых и развитых девушек.
А сделал ли кто-нибудь из коллег какой-нибудь действительный шаг к освобождению женщины от гибели?
Ну-ка?
А то есть еще и такие, что придет к этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что!
Тьфу!
А вот у него, у Лихонина, слово с делом никогда не расходится».
Он обнял Любку за стан и поглядел на нее ласковыми, почти влюбленными глазами, хотя сам подумал сейчас же, что смотрит на нее, как отец или брат.
Любку страшно морил сон, слипались глаза, и она с усилием таращила их, чтобы не заснуть, а на губах лежала та же наивная, детская, усталая улыбка, которую Лихонин заметил еще и там, в кабинете.
И из одного угла ее рта слегка тянулась слюна.
– Люба, дорогая моя!
Милая, многострадальная женщина!
Посмотри, как хорошо кругом!
Господи!
Вот уже пять лет, как я не видал как следует восхода солнца.
То карточная игра, то пьянство, то в университет надо спешить.
Посмотри, душенька, вон там заря расцвела.
Солнце близко!
Это – твоя заря, Любочка!
Это начинается твоя новая жизнь.
Ты смело обопрешься на мою сильную руку.
Я выведу тебя на дорогу честного труда, на путь смелой, лицом к лицу, борьбы с жизнью!
Любка искоса взглянула на него.
«Ишь, хмель-то еще играет, – ласково подумала она. – А ничего, – добрый и хороший.
Только немножко некрасивый».
И, улыбнувшись полусонной улыбкой, она сказала тоном капризного упрека:
– Да-а!
Обма-анете небось?
Все вы мужчины такие.
Вам бы сперва своего добиться, получить свое удовольствие, а потом нуль внимания!
– Я?!
О! чтобы я?! – воскликнул горячо Лихонин и даже свободной рукой ударил себя в грудь. – Плохо же ты меня знаешь!
Я слишком честный человек, чтобы обманывать беззащитную девушку.
Нет!
Я положу все свои силы и всю свою душу, чтобы образовать твой ум, расширить твой кругозор, заставить твое бедное, исстрадавшееся сердце забыть все раны и обиды, которые нанесла ему жизнь!