Как только герой спас бедное, но погибшее создание, сейчас же он ей заводит швейную машинку.
– Перестань говорить глупости, – сердито отмахнулся от него рукой Лихонин. – Паяц!
Грузин вдруг разгорячился, засверкал черными глазами и в голосе его сразу послышались кавказские интонации.
– Нет, не глупости, душа мой!
Тут одно из двух, и все с один и тот же результат.
Или ты с ней сойдешься и через пять месяцев выбросишь ее на улицу, и она вернется опять в публичный дом или пойдет на панель.
Это факт!
Или ты с ней не сойдешься, а станешь ей навязывать ручной или головной труд и будешь стараться развивать ее невежественный, темный ум, и она от скуки убежит от тэбэ и опять очутится либо на панели, либо в публичном доме.
Это тоже факт!
Впрочем, есть еще третья комбинация.
Ты будешь о ней заботиться, как брат, как рыцарь Ланчелот, а она тайком от тебя полюбит другого.
Душа мой, поверь мне, что женшшына, покамэст она женшшына, так она – женшшына. И без любви жить не может. Тогда она сбежит от тебя к другому.
А другой поиграется немножко с ее телом, а через три месяца выбросит ее на улицу или в публичный дом.
Лихонин глубоко вздохнул.
Где-то глубоко, не в уме, а в сокровенных, почти неуловимых тайниках сознания промелькнуло у него что-то похожее на мысль о том, что Нижерадзе прав.
Но он быстро овладел собою, встряхнул головой и, протянув руку князю, произнес торжественно:
– Обещаю тебе, что через полгода ты возьмешь свои слова обратно и в знак извинения, чурчхела ты эриванская, бадриджан армавирский, поставишь мне дюжину кахетинского.
– Ва!
Идет! – Князь с размаху ударил ладонью по руке Лихонина. – С удовольствием.
А если по-моему, то – ты.
– То я.
Однако до свиданья, князь.
Ты у кого ночуешь?
– Я здесь же, по этому коридору, у Соловьева.
А ты, конечно, как средневековый рыцарь, доложишь обоюдоострый меч между собой и прекрасной Розамундой?
Да?
– Глупости.
Я сам было хотел у Соловьева переночевать.
А теперь пойду поброжу по улицам и заверну к кому-нибудь: к Зайцевичу или к Штрумпу.
Прощай, князь1
– Постой, постой! – позвал его Нижерадзе, когда он отошел на несколько шагов. – Самое главное я тебе забыл сказать: Парцан провалился!
– Вот как? – удивился Лихонин и тотчас же длинно, глубоко и сладко зевнул.
– Да.
Но ничего страшного нет: только одно хранение брошюрятины.
Отсидит не больше года.
– Ничего, он хлопец крепкий, не раскиснет.
– Крепкий, – подтвердил князь.
– Прощай!
– До свиданья, рыцарь Грюнвальдус.
– До свиданья, жеребец кабардинский.
XI
Лихонин остался один.
В полутемном коридоре пахло керосиновым чадом догоравшей жестяной лампочки и запахом застоявшегося дурного табака.
Дневной свет тускло проникал только сверху, из двух маленьких стеклянных рам, проделанных в крыше над коридором.
Лихонин находился в том одновременно расслабленном и приподнятом настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго выбиться из сна.
Он как будто бы вышел из пределов обыденной человеческой жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но в то же время его мысли и чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную четкость, и в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
Он стоял около своего номера, прислонившись к стене, и точно ощущал, видел и слышал, как около него и под ним спят несколько десятков людей, спят последним крепким утренним сном, с открытыми ртами, с мерным глубоким дыханием, с вялой бледностью на глянцевитых от сна лицах, и в голове его пронеслась давнишняя, знакомая еще с детства мысль о том, как страшны спящие люди, – гораздо страшнее, чем мертвецы.
Потом он вспомнил о Любке.
Его подвальное, подпольное, таинственное «я» быстро-быстро шепнуло о том, что надо было бы зайти в комнату и поглядеть, удобно ли девушке, а также сделать некоторые распоряжения насчет утреннего чая, но он сам сделал перед собой вид, что вовсе и не думал об этом, и вышел на улицу.
Он шел, вглядываясь во все, что встречали его глаза, с новым для себя, ленивым и метким любопытством, и каждая черта рисовалась ему до такой степени рельефной, что ему казалось, будто он ощупывает ее пальцами... Вот прошла баба.