Люба спала на спине, протянув одну голую руку вдоль тела, а другую положив на грудь.
Лихонин наклонился к ней ближе, к самому ее лицу.
Она дышала ровно и глубоко.
Это дыхание молодого здорового тела было, несмотря на сон, чисто и почти ароматно.
Он осторожно провел пальцами по голой руке и погладил грудь немножко ниже ключиц.
«Что я делаю?!» – с ужасом крикнул вдруг в нем рассудок, но кто-то другой ответил за Лихонина:
«Я же ничего не делаю.
Я только хочу спросить, удобно ли ей было спать и не хочет ли она чаю».
Но Любка вдруг проснулась, открыла глаза, зажмурила и с на минуту и опять открыла.
Потянулась длинно-длинно и с ласковой, еще не осмыслившейся улыбкой окружила жаркой крепкой рукой шею Лихонина.
– Дуся!
Милый, – ласково произнесла женщина воркующим, немного хриплым со сна голосом, – а я тебя ждала, ждала и даже рассердилась.
А потом заснула и всю ночь тебя во сне видела.
Иди ко мне, моя цыпочка, моя ляленька! – Она притянула его к себе, грудь к груди.
Лихонин почти не противился; он весь трясся, как от озноба, и бессмысленно повторял скачущим шепотом, ляская зубами:
– Нет же, Люба, не надо... Право, не надо, Люба, так... Ах, оставим это, Люба... Не мучай меня.
Я не ручаюсь за себя... Оставь же меня, Люба, ради бога!..
– Глупенький мо-ой! – воскликнула она смеющимся, веселым голосом. – Иди ко мне, моя радость! – и, преодолевая последнее, совсем незначительное сопротивление, она прижала его рот к своему и поцеловала крепко и горячо, поцеловала искренне, может быть, в первый и последний раз в своей жизни.
«О, подлец!
Что я делаю?» – продекламировал в Лихонине кто-то честный, благоразумный и фальшивый.
– Ну, что?
Полегшало? – спросила ласково Любка, целуя в последний раз губы Лихонина. – Ах ты, студентик мой!..
XII
С душевной болью, со злостью и с отвращением к себе, и к Любке и, кажется, ко всему миру, бросился Лихонин, не раздеваясь, на деревянный кособокий пролежанный диван и от жгучего стыда даже заскрежетал зубами.
Сон не шел к нему, а мысли все время вертелись около этого дурацкого, как он сам называл увоз Любки, поступка, в котором так противно переплелся скверный водевиль с глубокой драмой.
«Все равно, – упрямо твердил он сам себе, – раз я обещался, я доведу дело до конца.
И, конечно, то, что было сейчас, никогда-никогда не повторится!
Боже мой, кто же не падал, поддаваясь минутной расхлябанности нервов?
Глубокую, замечательную истину высказал какой-то философ, который утверждал, что ценность человеческой души можно познавать по глубине ее падения и по высоте взлетов.
Но все-таки черт бы побрал весь сегодняшний идиотский день, и этого двусмысленного резонера-репортера Платонова, и его собственный, Лихонина, нелепый рыцарский порыв!
Точно, в самом деле, все это было не из действительной жизни, а из романа „Что делать?“ писателя Чернышевского.
И как, черт побери, какими глазами погляжу я на нее завтра?»
У него горела голова, жгло веки глаз, сохли губы.
Он нервно курил папиросу за папиросой и часто приподымался с дивана, чтобы взять со стола графин с водой и жадно, прямо из горлышка, выпить несколько больших глотков.
Потом каким-то случайным усилием воли ему удалось оторвать свои мысли от прошедшей ночи, и сразу тяжелый сон, без всяких видений и образов, точно обволок его черной ватой.
Он проснулся далеко за полдень, часа в два или в три, и сначала долго не мог прийти в себя, чавкал ртом и озирался по комнате мутными отяжелевшими глазами.
Все, что случилось ночью, точно вылетело из его памяти.
Но когда он увидел Любку, которая тихо и неподвижно сидела на кровати, опустив голову и сложив на коленях руки, он застонал и закряхтел от досады и смущения.
Теперь он вспомнил все.
И в эту минуту он сам на себе испытал, как тяжело бывает утром воочию увидеть результаты сделанной вчера ночью глупости.
– Проснулся, дусенька? – спросила ласково Любка.
Она встала с кровати, подошла к дивану, села в ногах у Лихонина и осторожно погладила его ногу поверх одеяла.
– А-я давно уже проснулась и все сидела: боялась тебя разбудить.
Очень уж ты крепко спал.
Она потянулась к нему и поцеловала его в щеку.
Лихонин поморщился и слегка отстранил ее от себя.
– Подожди, Любочка!
Подожди, этого не надо.
Понимаешь, совсем, никогда не надо.
То, что вчера было, ну, это случайность.