Скажем, моя слабость.
Даже более: может быть, мгновенная подлость.
Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе не хотел сделать из тебя любовницу.
Я хотел видеть тебя другом, сестрой, товарищем... Нет, нет ничего: все сладится, стерпится.
Не надо только падать духом.
А покамест, дорогая моя, подойди и посмотри немножко в окно: я только приведу себя в порядок.
Любка слегка надула губы и отошла к окну, повернувшись спиной к Лихонину.
Всех этих слов о дружбе, братстве и товариществе она не могла осмыслить своим куриным мозгом и простой крестьянской душой.
Ее воображению гораздо более льстило, что студент, – все-таки не кто-нибудь, а человек образованный, который может на доктора выучиться, или на адвоката, или на судью, – взял ее к себе на содержание... А вот теперь вышло так, что он только исполнил свой каприз, добился, чего ему нужно, и уже на попятный.
Все они таковы, мужчины!
Лихонин поспешно поднялся, плеснул себе на лицо несколько пригоршней воды и вытерся старой салфеткой.
Потом он поднял шторы и распахнул обе ставни.
Золотой солнечный свет, лазоревое небо, грохот города, зелень густых лип и каштанов, звонки конок, сухой запах горячей пыльной улицы – все это сразу вторгнулось в маленькую чердачную комнатку.
Лихонин подошел к Любке и дружелюбно потрепал ее по плечу.
– Ничего, радость моя... Сделанного не поправишь, а вперед наука.
Вы еще не спрашивали себе чаю, Любочка?
– Нет, я все вас дожидалась.
Да и не знала, кому сказать.
И вы тоже хороши.
Я ведь слышала, как вы после того, как ушли с товарищем, вернулись назад и постояли у дверей.
А со мной даже и не попрощались.
Хорошо ли это?
«Первая семейная ссора», – подумал Лихонин, но подумал беззлобно, шутя.
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки мужчина и что ему, а не ей надо отвечать за кашу, которую он заварил, – все это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять себя в руки.
Он отворил дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора:
– Ал-лекса-андра!
Самова-ар!
Две бу-улки, ма-асла и колбасы!
И мерзавчик во-одки!
В коридоре послышалось шлепанье туфель, и старческий голос еще издали зашамкал:
– Чего орешь?
Чего орешь-то?
Го-го-го! Го-го-го!
Точно жеребец стоялый.
Чай, не маленький: запсовел уж, а держишь себя, как мальчишка уличный!
Ну, чего тебе?
В комнату вошла маленькая старушка, с красновекими глазами, узкими, как щелочки, и с удивительно пергаментным лицом, на котором угрюмо и зловеще торчал вниз длинный острый нос.
Это была Александра, давнишняя прислуга студенческих скворечников, друг и кредитор всех студентов, женщина лет шестидесяти пяти, резонерка и ворчунья.
Лихонин повторил ей свое распоряжение и дал рублевую бумажку.
Но старуха не уходила, толклась на месте, сопела, жевала губами и недружелюбно глядела на девушку, сидевшую спиной к свету.
– Ты что же, Александра, точно окостенела? – смеясь, спросил Лихонин.-Или залюбовалась?
Ну, так знай: это моя кузина, то есть двоюродная сестра, Любовь... – он замялся всего лишь на секунду, но тотчас же выпалил, – Любовь Васильевна, а для меня просто Любочка.
Я вот такой еще ее знал, – показал он на четверть аршина от стола.И за уши драл и шлепал за капризы по тому месту, откуда ноги растут.
И там... жуков для нее разных ловил... Ну, однако... однако ты иди, иди, египетская мумия, обломок прежних веков!
Чтобы одна нога там, другая здесь!
Но старуха медлила.
Топчась вокруг себя, она еле-еле поворачивалась к дверям и не спускала острого, ехидного, бокового взгляда с Любки.
И в то же время она бормотала запавшим ртом:
– Двоюродная!
Знаем мы этих двоюродных!