На сколько?
Соловьев пошел в коридор объясниться.
Лихонин благодарно улыбнулся ему вслед, а грузин по пути благодушно шлепнул его по спине между лопатками.
Оба поняли и оценили запоздалую грубоватую деликатность Соловьева.
– Теперь, – сказал Соловьев, возвратившись в номер и садясь осторожно на древний стул, – теперь приступим к порядку дня.
Буду ли я вам чем-нибудь полезен?
Если вы мне дадите полчаса сроку, я сбегаю на минутку в кофейную и выпотрошу там самого лучшего шахматиста.
Словом располагайте мною.
– Какой вы смешной! – сказала Любка, стесняясь и смеясь.
Она не понимала шутливого и необычного слога студента, но что-то влекло ее простое сердце к нему.
– Этого вовсе и не нужно, – вставил Лихонин. – Я покамест еще зверски богат.
Мы, я думаю, пойдем все вместе куда-нибудь в трактирчик.
Мне надо будет с вами кое о чем посоветоваться.
Все-таки – вы для меня самые близкие люди и, конечно, не так глупы и неопытны, как с первого взгляда кажетесь.
Затем я пойду попробую устроиться с ее... с Любиным паспортом.
Вы подождете меня.
Это недолго... Словом, вы понимаете, в чем заключается все это дело, и не будете расточать лишних шуток.
Я, – его голос дрогнул сентиментально и фальшиво, – я хочу, чтобы вы взяли на себя часть моей заботы.
Идет?
– Ва! идет! – воскликнул князь (у него вышло «идиот») и почему-то взглянул значительно на Любку и закрутил усы.
Лихонин покосился на него.
А Соловьев сказал простосердечно:
– И дело.
Ты затеял нечто большое и прекрасное, Лихонин.
Князь мне ночью говорил.
Ну, что же, на то и молодость, чтобы делать святые глупости.
Дай мне бутылку, Александра, я сам открою, а то ты надорвешься и у тебя жила лопнет.
За новую жизнь, Любочка, виноват... Любовь... Любовь...
– Никоновна.
Да зовите, как сказалось... Люба.
– Ну да, Люба.
Князь, аллаверды!
– Якши-ол, – ответил Нижерадзе и чокнулся с ним пивом.
– И еще скажу, что я очень за тебя рад, дружище Лихонин, – продолжал Соловьев, поставив стакан и облизывая усы. – Рад и кланяюсь тебе.
Именно только ты и способен на такой настоящий русский героизм, выраженный просто, скромно, без лишних слов.
– Оставь... Ну какой героизм, – поморщился Лихонин.
– И правда, – подтвердил Нижерадзе. – Ты все меня упрекаешь, что я много болтаю, а сам какую чепуху развел.
– Все равно! – возразил Соловьев. – Может быть, и витиевато, но все равно!
Как староста нашей чердачной коммуны, объявляю Любу равноправным и почетным членом!
Он поднялся, широко простер руку и патетически произнес:
И в дом наш смело и свободно хозяйкой милою войди!
Лихонин ярко вспомнил, что ту же самую фразу он по-актерски сказал сегодня на рассвете, и даже зажмурился от стыда.
– Будет балаганить.
Пойдемте, господа.
Одевайся. Люба.
XIV
До ресторана «Воробьи» было недалеко, шагов двести.
По дороге Любка незаметно взяла Лихонина за рукав и потянула к себе.
Таким образом они опоздали на несколько шагов от шедших впереди Соловьева и Нижерадзе.
– Так это вы серьезно, Василь Василич, миленький мой? – спросила она, заглядывая снизу вверх на него своими ласковыми темными глазами. – Вы не шутите надо мной?