Но не лучше ли будет, если мы поведем нашу знакомую по пути, так сказать, естественных ее влечений и способностей.
Скажите, дорогая моя, – обратился он к Любке, – что вы знаете, умеете?
Ну там работу какую-нибудь или что.
Ну там шить, вязать, вышивать.
– Я ничего не знаю, – ответила Любка шепотом, низко опустив глаза, вся красная, тиская под столом свои пальцы. – Я ничего здесь не понимаю.
– А ведь и в самом деле, – вмешался Лихонин, – ведь мы не с того конца начали дело.
Разговаривая о ней в ее присутствии, мы только ставим ее в неловкое положение.
Ну, посмотрите, у нее от растерянности и язык не шевелится.
Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу на минутку домой и вернусь через десять минут.
А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что и как.
Хорошо?
– Мне что же, я ничего, – еле слышно ответила Любка. – Я, как вам, Василь Василич, угодно.
Только я бы не хотела домой.
– Почему так?
– Мне одной там неудобно.
Я уж лучше вас на бульваре подожду, в самом начале, на скамейке.
– Ах, да! – спохватился Лихонин, – это на нее Александра такого страха нагнала.
Задам же я перцу этой старой ящерице!
Ну, пойдем, Любочка.
Она робко, как-то сбоку, лопаточкой протянула каждому свою руку и вышла в сопровождении Лихонина.
Через несколько минут он вернулся и сел на свое место.
Он чувствовал, что без него что-то говорили о нем, и тревожно обежал глазами товарищей.
Потом, положив руки на стол, он начал:
– Я знаю вас всех, господа, за хороших, близких друзей, – он быстро и искоса поглядел на Симановского,и людей отзывчивых.
Я сердечно прошу вас прийти мне на помощь.
Дело мною сделано впопыхах, – в этом я должен признаться, – но сделано по искреннему, чистому влечению сердца.
– А это главное, – вставил Соловьев.
– Мне решительно все равно, что обо мне станут говорить знакомые и незнакомые, а от своего намерения спасти, – извините за дурацкое слово, которое сорвалось, – от намерения ободрить, поддержать эту девушку я не откажусь.
Конечно, я в состоянии нанять ей дешевую комнатку, дать первое время, что-нибудь на прокорм, но вот что делать дальше, это меня затрудняет.
Дело, конечно, не в деньгах, которые я всегда для нее нашел бы, но ведь заставить ее есть, пить и притом дать ей возможность ничего не делать – это значит осудить ее на лень, равнодушие, апатию, а там известно, какой бывает конец.
Стало быть, нужно ей придумать какое-нибудь занятие.
Вот эту-то сторону и надо обмозговать.
Понатужьтесь, господа, посоветуйте что-нибудь.
– Надо знать, на что она способна, – сказал Симановский. – Ведь делала же она что-нибудь до поступления в дом.
Лихонин с видом безнадежности развел руками.
– Почти что ничего.
Чуть-чуть шить, как и всякая крестьянская девчонка.
Ведь ей пятнадцати лет не было, когда ее совратил какой-то чиновник.
Подмести комнату, постирать, ну, пожалуй, еще сварить щи и кашу.
Больше, кажется, ничего.
– Маловато, – сказал Симановский и прищелкнул языком.
– Да к тому же еще и неграмотна.
– Да это и неважно! – горячо вступился Соловьев.Если бы мы имели дело с девушкой интеллигентной, а еще хуже полуинтеллигентной, то из всего, что мы собираемся сделать, вышел бы вздор, мыльный пузырь, а здесь перед нами девственная почва, непочатая целина.
– Гы-ы! – заржал двусмысленно Нижерадзе.
Соловьев, теперь уже не шутя, а с настоящим гневом, накинулся на него:
– Слушай, князь!
Каждую святую мысль, каждое благое дело можно опаскудить и опохабить.
В этом нет ничего ни умного, ни достойного.
Если ты так по-жеребячьи относишься к тому, что мы собираемся сделать, то вот тебе бог, а вот и порог.
Иди от нас!