– Золотые слова.
Сама мудрость вещает вашими устами, Симановский.
Судомойкой, кухаркой, горничной, экономкой... но, во-первых, вряд ли она на это способна, во-вторых, она уже была горничной и вкусила все прелести барских окриков при всех и барских щипков за дверями, в коридоре.
Скажите, разве вы не знаете, что девяносто процентов проституции вербуется из числа женской прислуги?
И, значит, бедная Люба при первой же несправедливости, при первой неудаче легче и охотнее пойдет туда же, откуда я ее извлек, если еще не хуже, потому что это для нее и не так страшно и привычно, а может быть, даже от господского обращения и в охотку покажется.
А кроме того, стоит ли мне, то есть, я хочу сказать, стоит ли нам всем, столько хлопотать, стараться, беспокоиться для того, чтобы, избавив человека от одного рабства, ввергнуть в другое?
– Верно, – подтвердил Соловьев.
– Как хотите, – с презрительным видом процедил Симановский.
– А что касается до меня, – заметил князь, – то я готов, как твой приятель и как человек любознательный, присутствовать при этом опыте и участвовать в нем.
Но я тебя еще утром предупреждал, что такие опыты бывали и всегда оканчивались позорной неудачей, по крайней мере те, о которых мы знаем лично, а те, о которых мы знаем только понаслышке, сомнительны в смысле достоверности.
Но ты начал дело, Лихонин, – и делай.
Мы тебе помощники.
Лихонин ударил ладонью по столу.
– Нет! – воскликнул он упрямо. – Симановский отчасти прав насчет того, что большая опасность для человека, если его водить на помочах.
Но не вижу другого исхода.
На первых порах помогу ей комнатой и столом... найду нетрудную работу, куплю для нее необходимые принадлежности.
Будь что будет!
И сделаем все, чтобы хоть немного образовать ее ум, а что сердце и душа у нее прекрасные – в этом я уверен.
Не имею никаких оснований для веры, но уверен, почти знаю.
Нижерадзе!
Не паясничай! – резко крикнул он, бледнея. – Я сдерживался уж много раз при твоих дурацких выходках.
Я до сих пор считал тебя за человека с совестью и с чувством.
Еще одна неуместная острота, и я персменю о тебе мнение, и знай, что это навсегда.
– Да я же ничего... Я же, право... Зачем кирпичиться, душа мой?
Тебе не нравится, что я веселый человек, ну, замолчу.
Давай твою руку, Лихонин, выпьем!
– Ну, ладно, отвяжись.
Будь здоров!
Только не веди себя мальчишкой, барашек осетинский.
Ну, так я продолжаю, господа.
Если мы не отыщем ничего, что удовлетворяло бы справедливому мнению Симановского о достоинстве независимого, ничем не поддержанного труда, тогда я все-таки остаюсь при моей системе: учить Любу чему можно, водить в театр, на выставки, на популярные лекции, в музеи, читать вслух, доставлять ей возможность слушать музыку, конечно, понятную.
Одному мне, понятно, не справиться со всем этим.
Жду от вас помощи, а там что бог даст.
– Что же, – сказал Симановский, – дело новое, незатасканное, и как знать, чего не знаешь, – может быть, вы, Лихонин, сделаетесь настоящим духовным отцом хорошего человека.
Я тоже предлагаю свои услуги.
– И я!
И я! – поддержали другие двое, и тут же, не выходя из-за стола, четверо студентов выработали очень широкую и очень диковинную программу образования и просвещения Любки.
Соловьев взял на себя обучить девушку грамматике и письму.
Чтобы не утомлять ее скучными уроками и в награду за ее успехи, он будет читать ей вслух доступную художественную беллетристику, русскую и иностранную.
Лихонин оставил за собою преподавание арифметики, географии и истории.
Князь же сказал простосердечно, без обычной шутливости на этот раз:
– Я, дети мои, ничего не знаю, а что и знаю, то – очень плохо.
Но я ей буду читать замечательное произведение великого грузинского поэта Руставели и переводить строчка за строчкой.
Признаюсь вам, что я никакой педагог: я пробовал быть репетитором, но меня вежливо выгоняли после второго же урока.
Однако никто лучше меня не сумеет научить играть на гитаре, мандолине и зурне.
Нижерадзе говорил совершенно серьезно, и поэтому Лихонин с Соловьевым добродушно рассмеялись, но совсем неожиданно, ко всеобщему удивлению, его поддержал Симаневский.
– Князь говорит дело.
Умение владеть инструментом во всяком случае повышает эстетический вкус, да и в жизни иногда бывает подспорьем.
Я же, с своей стороны, господа... я предлагаю читать с молодой особой «Капитал» Маркса и историю человеческой культуры.
А кроме того. проходить с ней физику и химию.