Всегда гораздо лучше выходит, когда это делается сразу...
И сейчас же опять в голове у него начинались воображаемые диалоги:
– Вы не имеете права удерживать девушку против желания.
– Да, но пускай она сама заявит о своем уходе. – Я действую по ее поручению.
– Хорошо, но чем вы это можете доказать? – И опять он мысленно обрывал сам себя.
Начался городской выгон, на котором паслись коровы, дощатый тротуар вдоль забора, шаткие мостики через ручейки и канавы.
Потом он свернул на Ямскую.
В доме Анны Марковны все окна были закрыты ставнями с вырезными посредине отверстиями в форме сердец.
Также быЛи закрыты и все остальные дома безлюдной улицы, опустевшей точно после моровой язвы.
Со стесненным сердцем Лихонин потянул рукоятку звонка.
На звонок отворила горничная, босая, с подтыканным подолом, с мокрой тряпкой в руке, с лицом, полосатым от грязи, – она только что мыла пол.
– Мне бы Женьку, – попросил Лихонин несмело.
– Так что барышня Женя заняты с гостем.
Еще не просыпались.
– Ну, тогда Тамару.
Горничная посмотрела на него недоверчиво.
– Барышня Тамара, – не знаю... Кажется, тоже занята.
Да вы как, с визитом или что?
– Ах, не все ли равно.
Ну, скажем, с визитом.
– Не знаю.
Пойду погляжу.
Подождите.
Она ушла, оставив Лихонина в полутемной зале.
Голубые пыльные столбы, исходившие из отверстий в ставнях, пронизывали прямо и вкось тяжелый сумрак.
Безобразными пятнами выступали из серой мути раскрашенная мебель и слащавые олеографии на стенах.
Пахло вчерашним табаком, сыростью, кислятиной и еще чем-то особенным, неопределенным, нежилым, чем всегда пахнут по утрам помещения, в которых живут только временно: пустые театры, танцевальные залы, аудитории.
Далеко в городе прерывисто дребезжали дрожки.
Стенные часы однозвучно тикали за стеной.
В странном волнении ходил Лихонин взад и вперед по зале и потирал и мял дрожавшие руки, и почему-то сутулился, и чувствовал холод.
«Не нужно было затеивать всю эту фальшивую комедию, – думал он раздраженно. – Нечего уж и говорить о том, что я стал теперь позорной сказкою всего университета.
Дернул меня черт!
А ведь даже и вчера днем было не поздно, когда она говорила, что готова уехать назад.
Дать бы ей только на извозчика и немножко на булавки, и поехала бы, и все было бы прекрасно, и был бы я теперь независим, свободен и не испытывал бы этого мучительного и позорного состояния духа.
А теперь уже поздно отступать.
Завтра будет еще позднее, а послезавтра – еще.
Отколов одну глупость, нужно ее сейчас же прекратить, а если не сделаешь этого вовремя, то она влечет за собою две других, а те – двадцать новых.
Или, может быть, и теперь не поздно?
Ведь она же глупа, неразвита и, вероятно, как и большинство из них, истеричка.
Она – животное, годное только для еды и для постели!
О!
Черт! – Лихонин крепко стиснул себе руками щеки и лоб и зажмурился.И хоть бы я устоял от простого, грубого физического соблазна!
Вот, сам видишь, это уже случилось дважды, а потом и пойдет, и пойдет...»
Но рядом с этими мыслями бежали другие, противоположные:
«Но ведь я мужчина!
Ведь я господин своему слову.
Ведь то, что толкнуло меня на этот поступок, было прекрасно, благородно и возвышенно.
Я отлично помню восторг, который охватил меня, когда моя мысль перешла в дело!
Это было чистое, огромное чувство.
Или это просто была блажь ума, подхлестнутого алкоголем, следствие бессонной ночи, курения и длинных отвлеченных разговоров?»