И тотчас же представлялась ему Любка, представлялась издалека, точно из туманной глубины времен, неловкая, робкая, с ее некрасивым и милым лицом, которое стало вдруг казаться бесконечно родственным, давным-давно привычным и в то же время несправедливо, без повода, неприятным.
«Неужели я трус и тряпка?! – внутренне кричал Лихонин и заламывал пальцы. – Чего я боюсь, перед кем стесняюсь?
Не гордился ли я всегда тем, что я один хозяин своей жизни?
Предположим даже, что мне пришла в голову фантазия, блажь сделать психологический опыт над человеческой душой, опыт редкий, на девяносто девять шансов неудачный.
Неужели я должен отдавать кому-нибудь в этом отчет или бояться чьего-либо мнения?
Лихонин!
Погляди на человечество сверху вниз!»
В комнату вошла Женя, растрепанная, заспанная, в белой ночной кофточке поверх белой нижней юбки.
– А-а! – зевнула она, протягивая Лихонину руку. – Здравствуйте, милый студент!
Как ваша Любочка себя чувствует на новоселье?
Позовите когда в гости.
Или вы справляете свой медовой месяц потихоньку?
Без посторонних свидетелей?
– Брось пустое, Женечка.
Я насчет паспорта пришел.
– Та-ак.
Насчет паспорта, – задумалась Женька. – То есть тут не паспорт, а надо вам взять у экономки бланк.
Понимаете, наш обыкновенный проститутский бланк, а уж вам его в участке обменят на настоящую книжку.
Только, видите, голубчик, в этом деле я вам буду плохая помощница.
Они меня, чего доброго, изобьют, если я сунусь к экономке со швейцаром.
А вы вот что сделайте.
Пошлите-ка лучше горничную за экономкой, скажите, чтобы она передала, что, мол, пришел один гость, постоянный, по делу, что очень нужно видеть лично.
А меня вы извините – я отступаюсь, и не сердитесь, пожалуйста.
Сами знаете: своя рубашка ближе к телу.
Да что вам здесь в темноте шататься одному?
Идите лучше в кабинет.
Если хотите, я вам пива туда пришлю.
Или, может быть, кофе хотите?
А то, – и она лукаво заблестела глазами, – а то, может быть, девочку?
Тамара занята, так, может быть, Нюру или Верку?
– Перестаньте, Женя!
Я пришел по серьезному и важному вопросу, а вы...
– Ну, ну, не буду, не буду!
Это я только так.
Вижу, что верность соблюдаете.
Это очень благородно с вашей стороны.
Так идемте же.
Она повела его в кабинет и, открыв внутренний болт ставни, распахнула ее.
Дневной свет мягко и скучно расплескался по красным с золотом стенам, по канделябрам, по мягкой красной вельветиновой мебели.
«Вот здесь это началось», – подумал Лихонин с тоскливым сожалением.
– Я ухожу, – сказала Женька. – Вы перед ней не очень-то пасуйте и перед Семеном тоже.
Собачьтесь с ними вовсю.
Теперь день, и они вам ничего не посмеют сделать.
В случае чего, скажите прямо, что, мол, поедете сейчас к губернатору и донесете.
Скажите, что их в двадцать четыре часа закроют и выселят из города.
Они от окриков шелковыми становятся.
Ну-с, желаю успеха!
Она ушла.
Спустя десять минут в кабинет вплыла экономка Эмма Эдуардовна в сатиновом голубом пеньюаре, дебелая, с важным лицом, расширявшимся от лба вниз к щекам, точно уродливая тыква, со всеми своими массивными подбородками и грудями, с маленькими, зоркими, черными, безресницыми глазами, с тонкими, злыми, поджатыми губами.
Лихонин, привстав, пожал протянутую ему пухлую руку, унизанную кольцами, и вдруг подумал брезгливо: