– И чудесно.
А девица, о которой вы хлопочете?
– Нет, она еще не прописана.
Но у меня имеется ее бланк, который вы, надеюсь, обмените мне на ее настоящий паспорт, и тогда я сейчас же пропишу ее.
Кербеш развел руками, потом опять заиграл портсигаром.
– Ничего не могу поделать для вас, господин студент, ровно ничего, покамест вы не представите всех требуемых бумаг.
Что касается до девицы, то она, как не имеющая жительства, будет немедленно отправлена в полицию и задержана при ней, если только сама лично не пожелает отправиться туда, откуда вы ее взяли.
Имею честь кланяться.
Лихонин резко нахлобучил шапку и пошел к дверям.
Но вдруг у него в голове мелькнула остроумная мысль, от которой, однако, ему самому стало противно.
И, чувствуя под ложечкой тошноту, с мокрыми, холодными руками, испытывая противное щемление в пальцах ног, он опять подошел к столу и сказал, как будто бы небрежно, но срывающимся голосом:
– Виноват, господин околоточный.
Я забыл самое главное: один наш общий знакомый поручил мне передать вам его небольшой должок.
– Хм!
Знакомый? – спросил Кербеш, широко раскрывая свои прекрасные лазурные глаза. – Это кто же такой?
– Бар... Барбарисов.
– А, Барбарисов?
Так, так, так! Помню, помню!
– Так вот, не угодно ли вам принять эти десять рублей?
Кербеш покачал головой, но бумажку не взял.
– Ну и свинья же этот ваш... то есть наш Барбарисов Он мне должен вовсе не десять рублей, а четвертную.
Подлец этакий!
Двадцать пять рублей, да еще там мелочь какая-то.
Ну, мелочь я ему, конечно, не считаю.
Бог с ним!
Это, видите ли, бильярдный долг.
Я должен сказать, что он, негодяй, играет нечисто... Итак, молодой человек, гоните еще пятнадцать. – Ну, и жох же вы, господин околоточный! – сказал Лихонин, доставая деньги.
– Помилуйте! – совсем уж добродушно возразил Кербеш. – Жена, дети... Жалованье наше, вы сами знаете, какое... Получайте, молодой человек, паспортишко.
Распишитесь в принятии.
Желаю...
Странное дело!
Сознание того, что паспорт, наконец, у него в кармане, почему-то вдруг успокоило и опять взбодрило и приподняло нервы Лихонина.
«Что же! – думал он, быстро идя по улице, – самое начало положено, самое трудное сделано.
Держись крепко теперь, Лихонин, и не падай духом!
То, что ты сделал,прекрасно и возвышенно.
Пусть я буду даже жертвой этого поступка – все равно!
Стыдно, делая хорошее дело, сейчас же ждать за него награды.
Я не цирковая собачка, и не дрессированный верблюд, и не первая ученица института благородных девиц.
Напрасно только я вчера разболтался с этими носителями просвещения.
Вышло глупо, бестактно и во всяком случае преждевременно.
Но все поправимо в жизни.
Перетерпишь самое тяжелое, самое позорное, а пройдет время, вспомнишь о нем, как о пустяках...»
К его удивлению, Любка не особенно удивилась и совсем не обрадовалась, когда он торжественно показал ей паспорт.
Она была только рада опять увидеть Лихонина.
Кажется, эта первобытная, наивная душа успела уже прилепиться к своему покровителю.
Она кинулась было к нему на шею, но он остановил ее и тихо, почти на ухо спросил:
– Люба, скажи мне... не бойся говорить правду, что бы ни было... Мне сейчас там, в доме, сказали, что будто ты больна одной болезнью... знаешь, такой, которая называется дурной болезнью.
Если ты мне хоть сколько-нибудь веришь, скажи, голубчик, скажи, так это или нет?
Она покраснела, закрыла лицо руками, упала на диван и расплакалась.
– Миленький мой!