– Ну вас! – сипло огрызается тот. – Чего еще?
– Вам велел кланяться один ваш товарищ.
Я его сегодня видела.
– Какой такой товарищ?
– Такой хорошенький!
Брюнетик симпатичный... Нет, а вы спросите лучше, где я его видела?
– Ну где? – Прохор Иванович приостанавливается на минуту.
– А вот где: у нас на гвозде, на пятой полке, где дохлые волки.
– Ат!
Дура еловая.
Нюра хохочет визгливо на всю Яму и валится на подоконник, брыкая ногами в высоких черных чулках.
Потом, перестав смеяться, она сразу делает круглые удивленные глаза и говорит шепотом:
– А знаешь, девушка, ведь он в позапрошлом годе женщину одну зарезал, Прохор-то.
Ей-богу.
– Ну?
До смерти?
– Нет, не до смерти.
Выкачалась, – говорит Нюра, точно с сожалением. – Однако два месяца пролежала в Александровской.
Доктора говорили, что если бы на вот-вот столечко повыше, – то кончено бы.
Амба!
– За что же он ее?
– А я знаю?
Может быть, деньги от него скрывала или изменила.
Любовник он у ей был – кот.
– Ну и что же ему за это?
– А ничего.
Никаких улик не было.
Была тут общая склока.
Человек сто дралось.
Она тоже в полицию заявила, что никаких подозрений не имеет.
Но Прохор сам потом хвалился: я, говорит, в тот раз Дуньку не зарезал, так в другой раз дорежу.
Она, говорит, от моих рук не уйдет.
Будет ей амба!
Люба вздрагивает всей спиной.
– Отчаянные они, эти коты! – произносит она тихо, с ужасом в голосе.
– Страсть до чего!
Я, ты знаешь, с нашим Симеоном крутила любовь целый год.
Такой ирод, подлец!
Живого места на мне не было, вся в синяках ходила.
И не то, чтобы за что-нибудь, а просто так, пойдет утром со мной в комнату, запрется и давай меня терзать.
Руки выкручивает, за груди щиплет, душить начнет за горло.
А то целует-целует, да как куснет за губы, так кровь аж и брызнет... я заплачу, а ему только этого и нужно.
Так зверем на меня и кинется, аж задрожит.
И все деньги от меня отбирал, ну вот все до копеечки.
Не на что было десятка папирос купить.
Он ведь скупой, Симеон-то, все на книжку, на книжку относит... Говорит, что, как соберет тысячу рублей, – в монастырь уйдет.
– Ну?
– Ей-богу.
Ты посмотри у него в комнатке: круглые сутки, днем и ночью, лампадка горит перед образами.
Он очень до бога усердный... Только я думаю, что он оттого такой, что тяжелые грехи на нем.