«Там-то...» Ну и потянут опять на цугундер: суди меня судья неправедный!
– Проходите, проходите, – сказал он кадетам сурово.
Кадеты вошли, жмурясь от яркого света.
Петров, вы пивший для храбрости, пошатывался и был бледен.
Они сели под картиной «Боярский пир», и сейчас же к ним при соединились с обеих сторон две девицы – Верка и Тамара.
– Угостите покурить, прекрасный брюнетик! – обратилась Верка к Петрову и точно нечаянно приложила к его ноге свою крепкую, плотно обтянутую белым трико, теплую ляжку. – Какой вы симпатичненький!..
– А где же Женя? – спросил Гладышев Тамару. – Занята с кем-нибудь?
Тамара внимательно поглядела ему в глаза, – поглядела так пристально, что мальчику даже стало не по себе и он отвернулся.
– Нет.
Зачем же занята?
Только у нее сегодня весь день болела голова: она проходила коридором, а в это время экономка быстро открыла дверь и нечаянно ударила ее в лоб, – ну и разболелась голова.
Целый день она, бедняжка, лежит с компрессом.
А что? или не терпится?
Подождите, минут через пять выйдет.
Останетесь ею очень довольны.
Верка приставала к Петрову:
– Дусенька, миленький, какой же вы ляленька!
Обожаю таких бледных брунетов: они ревнивые и очень горячие в любви.
И вдруг запела вполголоса:
Не то брунетик, Не то мой светик, Он не обманет, не продасть.
Он терпит муки, Пальто и брюки — Он все для женщины отдасть
– Как вас зовут, мусенька?
– Георгием, – ответил сиплым кадетским басом Петров.
– Жоржик! Жорочка!
Ах, как очень приятно!
Она приблизилась вдруг к его уху и прошептала с лукавым лицом:
– Жорочка, пойдем ко мне.
Петров потупился и уныло пробасил;
– Я не знаю... Вот как товарищ скажет...
Верка громко расхохоталась:
– Вот так штука!
Скажите, младенец какой!
Таких, как вы, Жорочка, в деревне давно уж женят, а он:
«Как товарищ!»
Ты бы еще у нянюшки или у кормилки спросился!
Тамара, ангел мой, вообрази себе: я его зову спать, а он говорит: «Как товарищ!»
Вы что же, господин товарищ, гувернан ихний?
– Не лезь, черт! – неуклюже, совсем как кадет перед ссорой, пробурчал басом Петров.
К кадетам подошел длинный, вихлястый, еще больше поседевший Ванька-Встанька и, склонив свою длинную узкую голову набок и сделав умильную гримасу, запричитал:
– Господа кадеты, высокообразованные молодые люди, так сказать, цветы интеллигенции, будущие фельцихместеры[13 - Генералы (от нем. Feldzeuqmeister)], не одолжите ли старичку, аборигену здешних злачных мест, одну добрую старую папиросу?
Нищ семь.
Омниа меа мекум порто.[14 - Все свое ношу с собой (лат.)] Но табачок обожаю.
И получив папиросу, вдруг сразу встал в развязную, непринужденную позу, отставил вперед согнутую правую ногу, подперся рукою в бок и запел дряблой фистулой:
Бывало, задавал обеды, Шампанское лилось рекой, Теперь же нету корки хлеба, На шкалик нету, братец мой.
Бывало, захожу в «Саратов», Швейцар бежит ко мне стрелой, Теперь же гонят все по шее, На шкалик дай мне, братец мой.
– Господа! – вдруг патетически воскликнул Ванька-Встанька, прервав пение и ударив себя в грудь. – Вот вижу я вас и знаю, что вы – будущие генералы Скобелев и Гурко, но и я ведь тоже в некотором отношении военная косточка.
В мое время, когда я учился на помощника лесничего, все наше лесное ведомство было военное, и потому, стучась в усыпанные брильянтами золотые двери ваших сердец, прошу: пожертвуйте на сооружение прапорщику таксации малой толики spiritus vini, его же и монаси приемлют.
– Ванька! – крикнула с другого конца толстая Катька, – покажи молодым офицерам молнию, а то, гляди, только даром деньги берешь, дармоед верблюжий!
– Сейчас! – весело отозвался Ванька-Встанька. – Ясновельможные благодетели, обратите внимание.
Живые картины.