Здесь-то и нашел его Доббин в ту минуту, когда он, уже сильно навеселе, громко хохоча, рассказывал какую-то историю.
У Доббина, уже давно бродившего между карточными столами в поисках своего друга, вид был настолько же бледный и серьезный, насколько Джордж был весел и разгорячен.
- Алло! Доб!
Поди сюда, и выпьем, старина Доб!
У герцога замечательное вино!
Налейте-ка мне еще, сэр. - И он протянул дрожавший в его руке бокал.
- Уходи отсюда. Джордж! - промолвил Доббин все так же серьезно.
- Не пей больше! - Не пить? Да что может быть лучше!
Выпей и ты, старина, ты что-то уж очень бледен.
Твое здоровье!
Доббин подошел ближе и что-то прошептал ему. Джордж вздрогнул, дико прокричал "ура!" и, осушив бокал, стукнул им по столу. Затем он быстро вышел под руку с другом.
- Неприятель перешел Самбру, - вот что сказал ему Уильям, - и наш левый фланг уже введен в дело.
Идем...
Мы выступаем через три часа.
Джордж вышел на улицу, весь дрожа под впечатлением этого известии, столь давно ожидаемого и все же столь неожиданного.
Что были теперь любовь и интриги?
Быстро шагая домой, он думал о тысяче вещей, но только не об этом - он думал о своей прошлой жизни и надеждах на будущее, о жене, о ребенке, с которым он, возможно, должен расстаться, не увидев его.
О, если бы он не совершил того, что совершил в эту ночь! Если бы мог, по крайней мере, с чистой совестью проститься с нежным невинным созданием, любовь которого он так мало ценил!
Он думал о своей короткой супружеской жизни.
В эти несколько недель он сильно растратил свой маленький капитал.
Как безумен и расточителен он был!
Если с ним случится несчастье, что он оставит жене?
Как он недостоин ее!
Зачем он женился?
Он не годится для семейной жизни.
Зачем он не послушался отца, который ни в чем ему не отказывал?
Надежда, раскаяние, честолюбие, нежность и эгоистические сожаления переполняли его сердце.
Он сел и стал писать отцу, вспоминая то, что уже писал однажды, когда ему предстояло драться на дуэли.
Полосы зари слабо окрасили небо, когда он кончил свое прощальное письмо.
Он запечатал его и поцеловал конверт.
Он подумал, что напрасно оскорбил своего великодушного отца, вспомнил тысячи благодеяний, которые оказал ему суровый старик.
Еще раньше, едва вернувшись домой, Джордж заглянул в спальню Эмилии; она лежала тихо, с закрытыми глазами; он рад был, что она уснула.
Его денщик уже был занят приготовлениями к походу; он понял сделанный ему знак не шуметь, и все приготовления были очень быстро и бесшумно окончены
"Разбудить ли Эмилию, - думал Джордж, - или оставить записку ее брату, прося сообщить ей страшную весть?"
Он пошел снова взглянуть на нее.
Она не спала, когда Джордж в первый раз входил в ее комнату, но не открывала глаз, чтобы даже этим не попрекнуть его.
Но уже одно то, что он вернулся с бала так скоро после нее, успокоило ее робкое сердечко, и, повернувшись в его сторону, когда он осторожно выходил из комнаты, она задремала.
Теперь Джордж вошел еще осторожнее и снова посмотрел на нее.
При слабом свете ночника ему видно было ее нежное, бледное личико; покрасневшие веки с длинными ресницами были сомкнуты, круглая белая рука лежала поверх одеяла.
Милосердный боже! Как она чиста, как хороша и как одинока! А он - какой он эгоист, грубый и бесчувственный!
Охваченный жгучим стыдом, он стоял в ногах кровати и смотрел на спящую.
Как он осмеливается, кто он такой, чтобы молиться за такое невинное создание?
Бог да благословит ее!
Он подошел к кровати, посмотрел на ручку, слабую, тихо лежавшую ручку, и бесшумно склонился над подушкой к кроткому, бледному личику.
Две прекрасные руки нежно обвились вокруг его шеи.
- Я не сплю, Джордж, - проговорила бедняжка с рыданием, от которого готово было разорваться ее сердечко, прижавшееся теперь так близко к его сердцу.
Она проснулась, но для чего?
В эту минуту с плацдарма громко прозвучал рожок, подхваченный затем по всему городу; и от грохота барабанов пехоты и визга шотландских волынок весь город проснулся.
ГЛАВА XXX
"Я милую покинул..."