Как время-то летит!
Неужели это Полли Толбойс, - та рослая девушка, видишь, что стоит у ворот вместе с матерью?
Я помню ее маленьким невзрачным сорванцом, она, бывало, полола дорожки в саду.
- Славная девушка! - сказал Родон, приложив два пальца к полоске крепа на шляпе в ответ на приветствия из коттеджа.
Бекки ласково кланялась и улыбалась, узнавая то тут, то там знакомые лица.
Эти встречи и приветствия были ей невыразимо приятны: ей казалось, что она уже не самозванка, а по праву возвращается в дом своих предков.
Родон, напротив, притих и казался подавленным.
Какие воспоминания о детстве и детской невинности проносились у него в голове?
Какие смутные упреки, сомнения и стыд его тревожили?
- Твои сестры уже, должно быть, взрослые барышни, - сказала Ребекка, пожалуй, впервые вспомнив о девочках с тех пор, как рассталась с ними.
- Не знаю, право, - ответил полковник.
- Эге, вот и старая матушка Лок!
Как поживаете, миссис Лок?
Вы, верно, помните меня?
Мистер Родон, э?
Черт возьми, как эти старухи живучи! Ей уже тогда лет сто было, когда я был мальчишкой.
Они как раз въезжали в ворота парка, которые сторожила старая миссис Лок. Ребекка непременно захотела пожать ей руку, когда та открыла им скрипучие железные ворота и экипаж проехал между двумя столбами, обросшими мхом и увенчанными змеей и голубкой.
- Отец изрядно вырубил парк, - сказал Родон, озираясь по сторонам, и надолго замолчал; замолчала и Бекки.
Оба были несколько взволнованы и думали о прошлом.
Он - об Итоне, о матери, которую помнил сдержанной, печальной женщиной, и об умершей сестре, которую страстно любил; о том, как он колачивал Питта, и о маленьком Роди, оставленном дома.
А Ребекка думала о собственной юности, о ревниво оберегаемых тайнах тех рано омраченных дней, о первом вступлении в жизнь через эти самые ворота, о мисс Пинкертон, о Джозе и Эмилии.
Посыпанная гравием аллея и терраса теперь содержались чисто.
Над главным подъездом повешен был большой, писанный красками траурный герб, и две весьма торжественные и высокие фигуры в черном широко распахнули обе половинки дверей, едва экипаж остановился у знакомых ступенек.
Родон покраснел, а Бекки немного побледнела, когда они под руку проходили через старинные сени.
Бекки стиснула руку мужа, входя в дубовую гостиную, где их встретили сэр Питт с женой.
Сэр Питт был весь в черном, леди Джейн тоже в черном, а миледи Саутдаун в огромном черном головном уборе из стекляруса и перьев, которые развевались над головою ее милости, словно балдахин над катафалком.
Сэр Питт был прав, утверждая, что она не уедет.
Она довольствовалась тем, что хранила гробовое молчание в обществе Питта и его бунтовщицы-жены и пугала детей в детской зловещей мрачностью своего обращения.
Только очень слабый кивок головного убора и перьев приветствовал Родона и его жену, когда эти блудные дети вернулись в лоно семьи.
Сказать по правде, эта холодность не слишком их огорчила; в ту минуту ее милость была для них особою второстепенного значения, больше всего они были озабочены тем, какой прием им окажут царствующий брат и невестка.
Питт, слегка покраснев, выступил вперед и пожал брату руку, потом приветствовал Ребекку рукопожатием и очень низким поклоном.
Но леди Джейн схватила обе руки невестки и нежно ее поцеловала.
Такой прием вызвал слезы на глазах нашей маленькой авантюристки, хотя она, как мы знаем, очень редко носила это украшение.
Безыскусственная доброта и доверие леди Джейн тронули и обрадовали Ребекку; а Родон, ободренный этим проявлением чувств со стороны невестки, закрутил усы и просил разрешения приветствовать леди Джейн поцелуем, отчего ее милость залилась румянцем.
- Чертовски миленькая женщина эта леди Джейн, - таков был его отзыв, когда он остался наедине с женой.
- Питт растолстел, но держит себя хорошо.
- Тем более, что это ему недорого стоит, - заметила Ребекка и согласилась с замечанием мужа, что "теща - старое пугало, а сестры - довольно миловидные девушки".
Они обе были вызваны из школы, чтобы присутствовать на похоронах.
По-видимому, сэр Питт Кроули для поддержания достоинства дома и фамилии счел необходимым собрать как можно больше народу, одетого в черное.
Все слуги и служанки в доме, старухи из богадельни, у которых сэр Питт-старший обманом удерживал большую часть того, что им полагалось, семья псаломщика и все приближенные, как замка, так и пасторского дома, облачились в траур; к ним следует еще прибавить десятка два факельщиков с плерезами на рукавах и шляпах, - во время обряда погребения они представляли внушительное зрелище. Но все это немые персонажи в пашей драме, и так как им не предстоит ни действовать, ни говорить, то им и отведено здесь очень мало места.
В разговоре с золовками Ребекка не делала попыток забыть свое прежнее положение гувернантки, а, напротив, добродушно и откровенно упоминала о нем, расспрашивала с большой серьезностью об их занятиях и клялась, что всегда помнила своих маленьких учениц и очень хотела узнать, как им живется.
Можно было действительно поверить, что, расставшись со своими воспитанницами, она только о них и думала.
Во всяком случае, ей удалось убедить в этом как самое леди Кроули, так и ее молоденьких золовок.
- Она ничуть не изменилась за эти восемь лет, - сказала мисс Розалинда своей сестре мисс Вайолет, когда они одевались к обеду.
- Эти рыжие женщины всегда выглядят удивительно молодо, - отвечала та.
- У нее волосы гораздо темнее, чем были; наверно, она их красит, - прибавила мисс Розалинда.
- И вообще она пополнела и похорошела, - продолжала мисс Розалинда, которая имела расположение к полноте.
- По крайней мере, она не важничает и помнит, что когда-то была у нас гувернанткой, - сказала мисс Вайолет, намекая на то, что все гувернантки должны помнить свое место, и начисто забывая, что сама она была внучкою не только сэра Уолпола Кроули, но и мистера Досона из Мадбери и таким образом имела на щите своего герба ведерко с углем.
На Ярмарке Тщеславия можно каждый день встретить милейших людей, которые отличаются такой же короткой памятью.
- Наверно, неправду говорят кузины, будто ее мать была танцовщицей.