- Благодарю вас, monseigneur, - сказала она.
- Вы видите, что ваши дамы были здесь.
Как вы добры!
Я не могла выйти раньше: я занималась пудингом на кухне.
- Я это знаю: я видел вас в подвальном окне, когда подъехал к дому, - отвечал старый джентльмен.
- Вы все видите, - сказала она.
- Кое-что я вижу, но этого я не мог видеть, моя прелесть, - ответил он добродушно.
- Ах вы, маленькая выдумщица!
Я слышал, как вы ходили в спальне над моей головой, и не сомневаюсь, вы слегка подрумянились... Вы должны дать немного ваших румян леди Гонт: у нее отвратительный цвет лица... Потом я слышал, как дверь спальни отворилась и вы спустились по лестнице.
- Разве это преступление - повертеться перед зеркалом, когда вы приходите ко мне? - жалобно ответила миссис Родон и потерла щеку носовым платком, словно хотела показать, что на ней совсем нет краски, а только естественный скромный румянец. (Кто может сказать, как оно было на самом деле?
Я знаю, есть румяна, которые не сходят, если их потереть платком, а некоторые так прочны, что даже слезы их не смывают.)
- Ну, - сказал старый джентльмен, играя карточкой своей жены, - вы, значит, собираетесь сделаться светской дамой.
Вы мучаете бедного старика, заставляя его вводить вас в свет.
Все равно вы там не удержитесь, маленькая вы глупышка, - у вас нет денег!
- Вы нам достанете место, - быстро вставила Бекки.
- У вас нет денег, а вы хотите тягаться с теми, у кого они есть.
Вы, жалкий глиняный горшочек, хотите плыть по реке вместе с большими медными котлами.
Все женщины одинаковы: все они жаждут того, чего не стоит и добиваться...
Вчера я обедал у короля, и нам подавали баранину с репой.
Обед из зелени часто бывает лучше, чем самая сочная говядина...
Вы попадете в Гонт-Хаус.
Вы покою не дадите бедному старику, пока не попадете туда!
А ведь там и вполовину не так уютно, как здесь.
Вам будет скучно.
Мне там всегда скучно.
Моя жена весела, как леди Макбет, а дочери жизнерадостны, как Регана и Гонерилья.
Я не решаюсь спать в так называемой моей опочивальне: кровать похожа на балдахин в соборе святого Петра, а картины наводят на меня тоску.
У меня в гардеробной есть маленькая медная кроватка и маленький волосяной матрац анахорета.
Я анахорет.
Хо! Хо!
Вы получите приглашение к обеду на будущей неделе.
Но gare aux femmes! {Берегитесь женщин! (франц.).} Будьте начеку!
Как вас будут донимать женщины!
Это была очень длинная речь для немногоречивого лорда Стайна; и это не в первый раз он поучал Ребекку.
Бригс подняла голову из-за своего рабочего столика, за которым сидела в соседней комнате, и издала глубокий вздох, когда услышала, как легкомысленно маркиз отзывается о представительницах ее пола.
- Если вы не прогоните эту отвратительную овчарку, - сказал лорд Стайн, бросая через плечо яростный взгляд, - я отравлю ее.
- Я всегда кормлю собаку из собственной тарелки, - сказала Ребекка, задорно смеясь. Выждав некоторое время и насладившись неудовольствием милорда, который ненавидел бедную Бригс за то, что она нарушала его tete-a-tete с прелестной женой полковника, миссис Родон наконец сжалилась над своим поклонником и, подозвав Бригс, похвалила погоду и попросила ее погулять с малышом.
- Я не могу прогнать ее, - помолчав немного, сказала Бекки печальным голосом; ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась.
- Вы, наверно, задолжали ей жалованье? - спросил пэр.
- Хуже того, - сказала Бекки, не поднимая глаз, - я разорила ее.
- Разорили?
Почему же вы не выгоните ее? - спросил джентльмен.
- Только мужчины могут так рассуждать, - с горечью ответила Бекки.
- Женщины не настолько бессердечны.
В прошлом году, когда у нас вышли все деньги, она отдала нам свои сбережения и теперь не оставит нас, пока и мы, в свою очередь, не разоримся, что, по-видимому, недалеко, - или пока я не выплачу ей все, до последнего фартинга.
- Черт возьми! Сколько же вы ей задолжали? - спросил пэр, и Бекки, приняв в соображение огромное богатство своего собеседника, назвала сумму, почти вдвое большую, чем та, которую она заняла у мисс Бригс.
В ответ лорд Стайн произнес короткое и энергическое слово, отчего Ребекка еще ниже опустила голову и горько заплакала.
- Я не виновата.
У меня не было другого выхода, - сказала она.
- Я не смею сказать мужу: он убьет меня, если узнает, что я натворила.