Мальчик ответил:
- Нет.
- Дай мне честное слово джентльмена, что никогда не будешь играть!
- Почему? - спросил мальчик. - Это же очень весело!
Тут майор весьма красноречиво и внушительно объяснил Джорджу, почему тот не должен играть; он мог бы подкрепить свои наставления ссылкой на отца Джорджа, но не захотел ни единым словом опорочить память покойного.
Отведя мальчика домой, майор отправился к себе и вскоре увидел, как погас свет в комнатке Джорджа рядом со спальней Эмилии.
Через полчаса и Эмилия потушила у себя свет.
Право, не знаю, почему майор отметил это с таким дотошным вниманием!
А Джоз остался у игорного стола. Он не был записным игроком, но не гнушался иной раз испытать легкое возбуждение, вызываемое игрой. Несколько наполеондоров позвякивало в карманах его вышитого жилета.
Протянув руку над белым плечиком дамы, сидевшей перед ним, он поставил золотой и выиграл.
Дама чуть подвинулась влево и, словно приглашая Джоза сесть, сбросила оборки своего платья со свободного стула рядом.
- Садитесь и принесите мне счастье, - произнесла она все еще с иностранным акцентом, сильно отличавшимся от того "спасибо", которым она приветствовала удачный coup {Удар, ход (франц.).} Джорджа.
Наш дородный джентльмен, посмотрев по сторонам, не наблюдает ли за ним кто-нибудь из именитых особ, опустился на стул и пробормотал: - Ну что ж, право, разрази меня господь, мне везет!
Я уверен, что принесу вам счастье, - затем последовали комплименты и другие смущенно-нелепые слова.
- Вы часто играете? - спросила незнакомка.
- Ставлю иногда один-два наполеондора, - ответил Джоз, небрежно швыряя на стол золотую монету.
- Ну конечно, это интереснее, чем воевать с Наполеоном! - лукаво сказала маска.
Но, заметив испуганный взгляд Джоза, продолжала со своим милым французским акцентом: - Вы играете не для того, чтобы выиграть.
И я также.
Я играю, чтобы забыться, но не могу... не могу забыть былых времен, monsieur!
Ваш маленький племянник - вылитый отец. А вы... вы не изменились... Нет, вы изменились... все люди меняются, все забывают, ни у кого нет сердца!
- Господи боже, кто это? - спросил ошеломленный Джоз.
- Не узнаете, Джозеф Седли? - сказала маленькая женщина печальным голосом и, сняв маску, взглянула на Джоза.
- Вы позабыли меня!
- Боже милосердный!
Миссис Кроули! - пролепетал Джоз.
- Ребекка, - произнесла дама, кладя свою руку на руку Джозефа, но продолжая внимательно следить за игрой.
- Я остановилась в гостинице "Слон", - сказала она.
- Спросите мадам де Родон.
Сегодня я видела мою милочку Эмилию. Какой она мне показалась прелестной и счастливой!
И вы тоже!
Все счастливы, кроме меня, Джозеф Седли!
И она передвинула свою ставку с красного на черное - как бы случайным движением руки, пока вытирала слезы носовым платочком, обшитым рваным кружевом.
Опять вышло красное, и она проиграла.
- Пойдемте отсюда! - сказала она.
- Пройдемтесь немного. Мы ведь старые друзья, не так ли, дорогой мистер Седли?
И мистер Кирш, проигравший тем временем все свои деньги, последовал за хозяином по озаренным луною улицам, где догорала иллюминация и едва можно было различить транспарант над помещением нашего посольства.
ГЛАВА LXIV
Неприкаянная глава
Мы вынуждены опустить часть биографии миссис Ребекки Кроули, проявив всю деликатность и такт, каких требует от нас общество - высоконравственное общество, которое, возможно, ничего не имеет против порока, но не терпит, чтобы порок называли его настоящим именем.
На Ярмарке Тщеславия мы много чего делаем и знаем такого, о чем никогда не говорим: так поклонники Аримана молятся дьяволу, не называя его вслух. И светские люди не станут читать достоверное описание порока, подобно тому как истинно утонченная англичанка или американка никогда не позволит, чтобы ее целомудренного слуха коснулось слово "штаны".
А между тем, сударыня, и то и другое каждодневно предстает нашим взорам, не особенно нас смущая.
Если бы вы краснели всякий раз, как они появляются перед вами, какой был бы у вас цвет лица!
Лишь когда произносятся их недостойные имена, ваша скромность считает нужным чувствовать себя оскорбленной и бить тревогу; поэтому автором настоящей повести с начала до конца руководило желание строго придерживаться моды нашего века и лишь намекать иногда на существование в мире порока, намекать легко, грациозно, приятно - так, чтобы ничьи тонкие чувства не оказались задетыми.
Пусть кто-нибудь попробует утверждать, что наша Бекки, которой, конечно, нельзя отказать в кое-каких пороках, не была выведена перед публикой в самом благородном и безобидном виде!
Автор со скромной гордостью спрашивает у своих читателей, забывал ли он когда-нибудь законы вежливости и, описывая пение, улыбки, лесть и коварство этой сирены, позволял ли мерзкому хвосту чудовища показываться над водою?
Нет!
Желающие могут заглянуть в волны, достаточно прозрачные, и посмотреть, как этот хвост мелькает и кружится там, отвратительный и липкий, как он хлопает по костям и обвивает трупы. Но над поверхностью воды разве не было все отменно прилично и приятно? Разве может ко мне придраться даже самый щепетильный моралист на Ярмарке Тщеславия?
Правда, когда сирена исчезает, ныряя в глубину, к мертвецам, вода над нею становится мутной, и потому, сколько ни вглядывайся в нее, все равно ничего не увидишь.
Сирены довольно привлекательны, когда они сидят на утесе, бренчат на арфах, расчесывают себе волосы, поют и манят вас, умоляя подержать им зеркало; но когда они погружаются в свою родную стихию, то, поверьте мне, от этих морских дев нельзя ждать ничего хорошего, и лучше уж нам не видеть, как эти водяные людоедки пляшут и угощаются трупами своих несчастных засоленных жертв.