Миссис Скиннер не любила опаздывать.
Она была уже одета - вся в черном шелку, как того требовали ее возраст и траур по недавно скончавшемуся зятю; осталось лишь надеть ток.
Ее немного смущала эгретка из перьев цапли, которая могла вызвать резкое осуждение кое-каких знакомых, наверняка тоже приглашенных на фай-фоклок; и в самом деле, разве не бесчеловечно убивать этих прекрасных белых птиц ради их перьев, да еще когда у них пора любви; но раз уж так случилось, глупо было бы отказаться от такой красивой и элегантной отделки, к тому же отказ обидел бы зятя.
Он привез ей эти перья с Борнео, не сомневаясь, что подарок обрадует ее.
Кэтлин не преминула наговорить неприятностей по этому поводу, о чем, должно быть, жалеет теперь, после того, что произошло; впрочем, Кэтлин всегда недолюбливала Гарольда.
Миссис Скиннер решительно водрузила ток на голову (и в конце концов это ее единственная приличиая шляпа) и, стоя перед зеркалом, приколола его булавкой с большим агатовым наконечником.
Если кто-нибудь упрекнет ее за эти перья, у нее готов ответ.
- Конечно, это ужасно, - скажет она, - мне бы и в голову не пришло покупать такую вещь, но это последний подарок моего бедного зятя.
Это будет и объяснением и оправданием.
Все с таким сочувствием отнеслись к их горю.
Миссис Скиннер достала из ящика чистый носовой платок и слегка побрызгала на него одеколоном.
Она никогда не душилась, считая это признаком известного легкомыслия, но одеколон - другое дело, он так приятно освежает.
Теперь можно было считать себя почти готовой. Миссис Скиннер перевела глаза с зеркала на окно.
Прекрасный день выбрал каноник Хейвуд для файфо-клока в саду.
Совсем тепло, на небе ни облачка, и зеленая листва еще не утратила весенней свежести.
Миссис Скиннер улыбнулась, заметив в садике свою маленькую внучку, которая, вооружась граблями, деловито возилась у отведенной ей цветочной клумбы.
Очень она бледненькая, Джоэн, нельзя было так долго держать ребенка в тропиках; и потом она не по годам серьезна, никогда не бегает, не резвится, ей бы только поливать свои цветы или играть в какие-то тихие, ею самой придуманные игры.
Миссис Скиннер оправила платье на груди, взяла перчатки и пошла вниз.
Кэтлин сидела за письменным столиком у окна, занятая проверкой каких-то списков; она состояла почетным секретарем клуба любительниц гольфа и во время состязаний ей приходилось очень много трудиться.
Она тоже была уже совсем готова.
- Я вижу, ты все-таки надела джемпер, - сказала миссис Скиннер.
За завтраком обсуждался вопрос о том, ехать ли Кэтлин в джемпере или в черной шифоновой блузке.
Джемпер был черный с белым, и Кэтлин находила его очень эффектным, но едва ли это могло сойти за траур.
Однако Миллисент высказалась в пользу джемпера.
- Совсем не обязательно нам всем иметь такой вид, словно мы только что с похорон, - сказала она.
- Ведь после смерти Гарольда прошло уже восемь месяцев.
Миссис Скиннер была несколько шокирована черствостью этих рассуждений.
Миллисент стала какая-то странная с тех пор, как вернулась с Борнео.
- Уж не думаешь ли ты снять вдовий креп раньше времени, милочка? спросила она у дочери.
Миллисент уклонилась от прямого ответа.
- Теперь траур не так соблюдают, как в прежнее время, - сказала она и немного помолчала. Когда она заговорила опять, миссис Скиннер почудились в ее голосе какие-то необычные нотки.
Видимо, и Кэтлин уловила их, судя по тому, что она удивленно взглянула на сестру.
- Гарольд, я уверена, не хотел бы, чтобы я вечно носила по нем траур.
- Я нарочно оделась пораньше, потому что хотела кое о чем поговорить с Миллисент, - сказала Кэтлин в ответ на замечание матери.
- О чем же?
Кэтлин промолчала.
Но она отложила в сторону свои списки и, нахмурив брови, принялась перечитывать письмо от дамы, которая жаловалась на несправедливые действия комиссии, снизившей ей гандикап с двадцати четырех очков на восемнадцать.
Быть почетным секретарем клуба любительниц гольфа обязанность нелегкая и требующая большого такта.
Миссис Скиннер стала натягивать свои новые перчатки.
Маркизы над окнами смягчали солнечный свет и умеряли жару.
Миссис Скиннер посмотрела на большую, ярко раскрашенную деревянную птицу-носорога, которую Гарольд отдал ей на сохранение; ей всегда казалось немного нелепым держать такую вещь в комнате, но Гарольд очень дорожил этой птицей.
Она имела отношение к какому-то культу и вызвала большой интерес у каноника Хейвуда.
На стене над диваном было развешано малайское оружие (названий миссис Скиннер не помнила); там и сям красовались серебряные и медные вещицы, привезенные ей Гарольдом в разное время.
Она всегда относилась к Гарольду с симпатией, и при мысли о нем ее взгляд невольно скользнул к роялю, на котором стояла обычно его фотография вместе с фотографиями обеих ее дочерей, внучки, сестры и племянника.
- Кэтлин! А где же портрет Гарольда? - спросила она.
Кэтлин оглянулась.
Портрета не было.
- Кто-то его убрал, - с удивлением сказала Кэтлин.
Она встала и подошла к роялю.
Фотографии были переставлены так, чтобы не бросалось в глаза пустое место.