Потом все опять пошло по-старому.
Так продолжалось, пока нам не вышло время ехать в отпуск на родину.
Готовясь к отъезду, я просила и умоляла Гарольда следить за собой.
Я не хотела, чтобы кто-нибудь из вас узнал, что за человек мой муж.
И все время, покуда мы были в Англии, он держался.
Когда пора было уже пускаться в обратный путь, у меня произошел с ним серьезный разговор.
Он очень любил дочь и очень гордился ею, и Джоэн тоже была к нему привязана.
Она всегда любила его больше, чем меня. Я спросила, неужели он хочет, чтобы девочка выросла в сознании, что у нее отец - пьяница. И тут я поняла, что наконец-то держу его в руках.
Мои слова потрясли его.
Я прибавила, что не допущу этого, что, если Джоэн когда-нибудь увидит его пьяным, я в тот же день возьму ее и уеду.
Вы не поверите, он даже побледнел, когда я это сказала.
Оставшись одна, я бросилась на колени и благодарила бога за то, что он указал мне путь к спасению мужа.
Гарольд сказал, что, если я буду ему помогать, он постарается переломить себя.
И он действительно старался изо всех сил. Мы решили бороться с бедой вместе.
Когда он чувствовал, что его одолевает потребность выпить, он приходил ко мне.
Вы знаете, он всегда немного любил важничать; но со мной он был таким кротким, таким смиренным, он был точно ребенок.
Пусть верно, что он на мне женился без любви, но в то время он меня любил всем сердцем, меня и Джоэн.
А я, я прежде ненавидела его за позор, за то отвращение, которое он мне внушал, когда в пьяном виде старался напустить на себя величественный и важный вид; но теперь у меня возникло к нему своеобразное чувство.
Это не была любовь, но какая-то робкая, застенчивая нежность.
Он был для меня не просто мужем, он был словно дитя, которое я выносила с болью и муками.
Он гордился мною, и, поверите ли, я тоже узнала это чувство гордости.
Меня больше не раздражали его тирады, а его важничанье казалось мне смешным и милым.
И мы одержали победу.
Он совершенно излечился от своей пагубной страсти.
Он даже шутил теперь по этому поводу.
Мистер Симпсон уехал, и его место занял другой молодой человек, по фамилии Фрэнсис.
- Знаете, Фрэнсис, ведь я - исправившийся пьяница, - как-то раз сказал ему Гарольд.
- Если б не моя жена, меня бы давно выгнали отсюда.
Хорошая у меня жена, Фрэнсис, другой такой нет ни у кого на свете.
Вы даже представить себе не можете, с каким чувством я слушала эти слова.
Ради этого стоило страдать, стоило пережить все, что я пережила.
Я была по-настоящему счастлива.
Она замолчала.
Широкая желтая река, на берегу которой она прожила так долго, катила перед ее глазами свои мутные воды.
Вдоль реки летела стая цапель; сияя белизной в трепетных лучах заката, летела вразброд, стремительно и низко, почти над самой водой.
Она была точно россыпь белоснежных звуков, по-весеннему сладостных и чистых, божественное арпеджио, извлеченное из невидимой арфы невидимой рукой.
Полет этих птиц среди зеленых берегов, уже тонувших в вечерней дымке, напоминал свободный полет ничем не омраченных мыслей.
- И вдруг заболела Джоэн.
Три недели мы жили в беспрерывной тревоге.
Ближе, чем в Куала-Солор, врача не было, приходилось полагаться на советы туземного фельдшера.
Когда девочка поправилась, я увезла ее на побережье подышать морским воздухом.
Мы провели там неделю.
Это впервые я оставила Гарольда с тех пор, как родилась Джоэн.
Недалеко от устья реки была рыбачья деревушка, несколько хижин на сваях, но, если не считать этого, мы были там совсем одни.
Я много думала о Гарольде, думала с нежностью, и вдруг мне стало ясно, что я люблю его.
Я так радовалась, когда за нами пришла лодка, мне хотелось поскорей сказать ему о своем открытии.
Я знала, что для него это будет огромным счастьем.
Не могу передать вам, как хорошо было у меня на душе.
По дороге гребец рассказал мне, что мистеру Фрэнсису пришлось отправиться в отдаленное селение, чтобы взять под стражу женщину, убившую своего мужа.
Он уехал два или три дня назад.