- Может быть, Миллисент захотелось поставить его у себя в комнате, сказала миссис Скиннер.
- Я бы заметила.
И потом у Миллисент есть другие фотографии Гарольда.
Они у нее заперты в комоде.
Миссис Скиннер всегда казалось странным, что в комнате дочери нет ни одного портрета Гарольда.
Она даже раз попробовала завести об этом разговор, но Миллисент его не поддержала.
Миллисент сделалась удивительно неразговорчива после своего возвращения с Борнео, и всякие попытки миссис Скиннер проявить материнское сочувствие встречали с ее стороны молчаливый отпор.
Она не желала говорить о постигшей ее утрате.
Люди переживают горе по-разному.
Видимо, прав был мистер Скиннер, советовавший оставить Миллисент в покое.
Воспоминание о муже вернуло мысли миссис Скиннер к предстоящему визиту.
- Папа спрашивал меня, надеть ли ему цилиндр, - заметила она.
- Я сказала, что на всякий случай не мешает.
Файфоклок у каноника был парадным событием.
Обычно в таких случаях заказывалось в кондитерской Бодди мороженое, клубничное и ванильное, но кофе-глясе у Хейвудов всегда готовили дома.
Приглашено было все местное общество.
Поводом послужил приезд епископа Гонконга, который был школьным товарищем каноника. Гостям было обещано, что епископ расскажет о миссионерской деятельности в Китае.
Миссис Скиннер, у которой дочь восемь лет прожила на Востоке и зять был резидентом в одном из районов Борнео, относилась к этой перспективе с живейшим интересом.
Разумеется, она в таких вещах понимала гораздо больше, чем люди, которые не имеют никакого отношения к колониям и колониальным делам.
"Что знает об Англии тот, кто только лишь Англию знает?" - как любил цитировать мистер Скиннер.
Мистер Скиннер - который в эту самую минуту вошел в комнату - был юристом, как и его покойный отец, и имел контору в Линкольнс-Инн-Филдс.
Каждый день он с утра уезжал в Лондон и только к вечеру возвращался домой.
Он получил возможность сопровождать жену и дочерей к канонику Хейвуду лишь благодаря тому, что каноник предусмотрительно избрал для файфоклока субботу.
В визитке и брюках в полоску мистер Скиннер выглядел весьма презентабельно.
В его наружности не было франтовства, но была скромная внушительность.
Это была наружность адвоката с солидной практикой, каким он и был на самом деле; его фирма никогда не бралась за дела, допускающие хотя бы тень сомнения, и, если клиент излагал ему обстоятельства, которые могли показаться неблаговидными, мистер Скиннер озабоченно сдвигал брови.
- К сожалению, мы обычно воздерживаемся от ведения подобных дел, говорил он.
- Вам лучше обратиться в другое место.
Он придвигал к себе блокнот и писал на верхнем листке фамилию и адрес.
Затем отрывал листок и вручал его клиенту.
- Я бы посоветовал вам обратиться вот к этим джентльменам.
Если вы сошлетесь на меня, они сделают для вас все, что возможно.
У мистера Скиннера было чисто выбритое лицо и лысина во всю голову.
Строго поджатый рот с тонкими, бескровными губами противоречил робкому выражению голубых глаз.
Щеки были бледные и морщинистые.
- Я вижу, ты надел новые брюки, - сказала миссис Скнннер.
- Сегодня, по-моему, как раз подходящий случай, - отвечал супруг.
- Не знаю, может быть, вдеть бутоньерку в петлицу?
- Не нужно, папа, - сказала Кэтлин.
- Это не совсем хороший тон.
- Увидишь, очень многие будут с бутоньерками, - возразила миссис Скиннер.
- Разве что какие-нибудь клерки, - сказала Кэтлин.
- Вы же знаете, Хейвудам приходится приглашать самую разношерстную публику.
И потом ведь у нас траур.
- Интересно, не устроят ли после речи епископа сбор пожертвований? сказал мистер Скиннер.
- Ну нет, не думаю, - сказала миссис Скиннер.
- Это был бы очень дурной тон, - отозвалась Кэтлин.
- На всякий случай не мешает захватить деньги, - сказал мистер Скиннер.
- Если понадобится, я дам за всех.
Вот не знаю, десяти шиллингов достаточно или нужно дать фунт?