Миллисент скоро оставила их и ушла спать, но шум в гостиной долго не давал ей заснуть.
Она не знала, который был час, когда Гарольд разбудил ее, ввалившись в комнату.
Она не подала голоса.
Ему пришло в голову принять ванну перед сном. Ванная находилась внизу, как раз под спальней, и он стал спускаться с лестницы.
Должно быть, по дороге он споткнулся: раздался сильный грохот, сопровождаемый бранью.
Потом его стошнило.
Слышно было, как он льет на себя ведрами воду, а немного спустя он взобрался по лестнице наверх, на этот раз с большей осторожностью, и нырнул в постель.
Миллисент притворилась спящей.
Ей было противно.
Она поняла, что Гарольд пьян.- Она дала себе слово утром поговорить с ним об этом.
Что подумают натуралисты?
Но утром у Гарольда был такой неприступно-величественный вид, что она не решилась напоминать ему о вчерашнем.
Ровно в восемь они с Гарольдом и оба гостя сели завтракать.
Гарольд окинул взглядом накрытый стол.
- Овсяная каша, - сказал он.
- Миллисент, наши гости, вероятно, предпочли бы что-нибудь поострее, такой завтрак их едва ли устроит.
Что до меня, мне ничего не нужно, кроме стакана виски с содовой.
Натуралисты засмеялись, но лица у них были смущенные.
- Ваш муж - опасный человек, - сказал один из них.
- Я бы считал свой долг гостеприимства неисполненным, если бы в первый день вашего пребывания в моем доме отпустил вас спать трезвыми, - сказал Гарольд, как всегда сумев отлично выразить и закруглить свою мысль.
Миллисент, слушавшая с натянутой улыбкой, почувствовала облегчение, узнав, что гости вчера были так же пьяны, как и хозяин.
Больше она не оставляла вечером мужчин одних, и все довольно рано расходились по комнатам.
Но все же она была очень рада, когда натуралисты решили продолжать прерванный путь.
Жизнь в бунгало вошла в обычную колею.
Спустя несколько месяцев Гарольду пришлось отправиться в инспекционную поездку по району.
Вернулся он больной, с сильным приступом малярии. Впервые Миллисент наблюдала вблизи эту болезнь, о которой столько слышала раньше, и ее не удивило, что Гарольд никак не может оправиться даже после того, как приступ миновал.
Он был словно не в себе.
Придя домой, подолгу молчал, уставясь на нее остекленевшим взглядом, или выходил на середину веранды, слегка пошатываясь, но сохраняя величественную осанку, и произносил длинные речи о политическом положении Англии - и вдруг, потеряв нить, прищуривал глаза с совершенно несвойственным ему лукавством и говорил:
- До чего же эта проклятая малярия изводит человека.
Ах, женушка, женушка, не знаешь ты, что за трудное дело - быть строителем империи.
Она стала подмечать на лице Симпсона какое-то тревожное выражение; раз или два, оставшись с ней вдвоем, он словно бы порывался сказать ей что-то, но в последнюю минуту природная робость мешала ему.
В конце концов она не выдержала и, когда Гарольд однажды задержался в канцелярии дольше обычного, сама начала разговор.
- Вы что-то хотите мне сказать, мистер Симп-сон? - спросила она без всяких предисловий.
Он покраснел и замялся.
- Нет, нет.
Почему вы так решили?
Мистер Симпсон был молодой человек двадцати четырех лет, худой и нескладный, с пышными кудрями, которые он всегда старательно приглаживал.
Руки у него распухли и были покрыты волдырями от укусов москитов.
Миллисент упорно смотрела ему в глаза.
- Если это касается Гарольда, как вы не понимаете, что лучше откровенно сказать мне, в чем дело.
Он стал совсем пунцовым и беспокойно ерзал на плетеном стуле.
Она продолжала настаивать.
- Боюсь, не сочли бы вы это дерзостью, - сказал он наконец.
- Да оно и в самом деле подло говорить о своем начальнике у него за спиной.
Малярия подлая болезнь: когда она тебя хорошенько потреплет, делаешься потом весь точно выжатый.
Он снова замялся.
Углы губ у него обвисли, как будто он собирался заплакать.
Мчллисент почудилось в нем что-то детское.
- Я буду нема как могила, - сказала она, пряча под улыбкой свое беспокойство.
- Говорите, не бойтесь.