– Никогда бы не сказал, что Шайенн – бедовое местечко.
– Во всяком случае, более бедовое, чем Каспер.
– Вы думаете, господин полковник, что Каспер бедовый?
– Это нефтяной город.
Славный город.
– Да, но бедовым я бы его не назвал.
И прежде ничего бедового в нем не было.
– Ладно, Джексон.
Может, мы с вами видим там разных людей.
А может, называем одно и то же разными именами.
Так или иначе, Венеция, где все на редкость вежливые и обходительные, – такое же бедовое местечко, как Кук-Сити в штате Монтана, когда старожилы в свой праздник напьются до зеленого змия.
– Вот Мемфис – это, на мой взгляд, город бедовый.
– Далеко ему до Чикаго, Джексон.
В Мемфисе беда одним только неграм.
А в Чикаго – всем и каждому, он бедовый и с севера, и с юга, и с запада, а с востока там озеро.
Да и люди там не очень-то вежливые.
А вот тут, в Италии, если хотите узнать, что такое по-настоящему бедовое место, поезжайте в Болонью. И кормят там замечательно.
– Никогда там не был.
– Ну, вот и гараж, где мы поставим машину, – сказал полковник. – Ключ можете сдать в контору.
Здесь не крадут.
Я пока зайду в бар.
И чемоданы здесь есть кому поднести.
– А ничего, что мы оставим в багажнике ваше ружье и снаряжение?
– Ничего.
Здесь не крадут.
Я ведь вам уже сказал.
– Я беспокоюсь о вашем имуществе, господин полковник. И хотел принять меры.
– Вы такой умник, что меня иногда просто тошнит, – сказал полковник. – Продуйте уши и слушайте, что вам говорят.
– Я слышал, господин полковник, – сказал Джексон.
Полковник пристально на него посмотрел привычным уничтожающим взглядом.
«Вот сукин сын, – думал Джексон, – а ведь прикидывается таким милягой».
– Выньте наши чемоданы, поставьте машину вон там, проверьте горючее, воду и покрышки, – сказал полковник и направился по залитой бензином и маслом цементной дорожке прямо в бар.
ГЛАВА 6
В баре, за первым столиком у входа, сидел разбогатевший во время войны миланец, толстый, но жесткий, как камень, – такими бывают только миланцы, – и его роскошная, в высшей степени соблазнительная любовница.
И пили negroni – двойную порцию сладкого вермута с сельтерской, и полковник подумал: сколько же миланцу пришлось утаить налогов, чтобы заплатить за такую холеную даму в длинном норковом манто и за спортивную машину, которую шофер только что погнал по эстакаде в гараж?
Парочка воззрилась на него, как и положено невоспитанным людям этой породы, и полковник небрежно отдал им честь. – Простите, что я в военной форме, – сказал он по-итальянски. – Но, увы, это мундир, а не маскарадный костюм!
Не дожидаясь ответа, он повернулся к ним спиной и подошел к стойке.
Оттуда можно было следить за своими вещами, как это делали pescecani.
"Он, наверно, commendatore, – подумал полковник. – она – красивая бессердечная дрянь.
Но чертовски красивая.
А мог бы я, если бы у меня когда-нибудь были деньги, купить себе такую, как эта, и одеть ее в норку?
Да пропади она пропадом! Хватит мне и того, что у меня есть.
Бармен пожал ему руку.
Он был анархист, но не осуждал полковника за то, что тот – полковник.
Наоборот, его оно даже грело, ему это льстило, словно теперь и у анархистов был свой полковник; за те несколько месяцев, что они были знакомы, у бармена возникло чувство, будто он сам выдумал этого полковника или по меньшей мере произвел его в чин; он гордился этим, словно построил какую-нибудь campanile или старинную церковь с Торчелло.
Бармен слышал разговор, вернее, замечание, которое полковник отпустил у столика, и был очень доволен.
Он уже послал подъемник за джином и кампари. – Сейчас, – сказал он, – мне пришлют ваш джин.
Как дела у вас в Триесте?
– Да примерно так, как вы себе представляете.
– А я не очень-то хорошо их себе представляю.