Наверно, лучше, чем где бы то ни было.
Когда бы я тут ни бродил, мне всегда бывает приятно.
Я бы мог как следует его изучить, и тогда мне будет еще интереснее.
Какая она путаная, эта Венеция, – искать тут какое-нибудь место куда занятнее, чем решать кроссворды.
Да, мы мало чем можем похвастаться, но вот ее мы, слава богу, ни разу не бомбили. А им делает честь, что и они отнеслись к ней с уважением.
Господи, как я ее люблю, – думал он, – я рад, что помогал ее защищать, когда был еще совсем сопляком, и плохо знал язык, и даже толком ее не видел до того ясного зимнего дня, когда пошел в тыл, чтобы перевязать пустяковую рану, и вдруг увидел, что она встает из моря.
Черт возьми, – думал он, – а мы ведь неплохо дрались той зимой возле перекрестка.
Жаль, что нельзя перевоевать ту войну сначала, – думал он. – С моим опытом и с тем, что у нас сейчас есть.
Но и у них теперь всего не меньше, а трудности – те же, если нет превосходства в воздухе".
Раздумывая об этом, он смотрел, как крутой нос сверкающей лаком, изящно отделанной медью лодки – медные части ее сияли – резал бурую воду и ловко обходил препятствия.
Они прошли под белым мостом и под еще не достроенным деревянным мостом.
Красный мост они оставили справа и миновали первый высокий белый мост.
За ним показался черный ажурный мост из чугуна на канале, ведущем к Рио-Нуово, и они миновали два столба, скованные цепью, но не касавшиеся друг друга. «Совсем как мы с ней», – подумал полковник.
Он смотрел, как вырывает столбы прибой и как глубоко врезались в дерево цепи с той поры, когда он первый раз их увидел.
«Совсем как мы, – думал он. – Это памятник нам.
Сколько же памятников стоит нам в каналах этого города!»
Они шли медленно, пока не добрались до громадного фонаря по правую руку от входа в Большой канал; там мотор стал издавать металлические хрипы, от которых скорость чуть-чуть увеличилась.
Дальше они поплыли под зданием Academia, между сваями, и чуть было не столкнулись с черным дизелем, тяжело груженным пиленым лесом. Бруски эти шли на отопление сырых домов Морского Града.
– Это береза, правда? – спросил полковник у лодочника.
– Береза и какое-то другое дерево, подешевле, не припомню, как оно называется.
– Береза для камина все равно что антрацит для плиты.
А где они рубят эту березу?
– Я в горах не жил.
Но, по-моему, ее привозят из-за Бассано, с дальнего склона Граппы.
Я как-то ездил на Граппу поглядеть, где похоронен мой брат.
Из Бассано мы поехали с экскурсией на большое ossario.
А возвращались через Фельтре.
И когда мы спускались в долину, я видел, что другой склон покрыт лесом.
Ехали мы по военной дороге, и откуда-то везли много дров.
– В каком году убили вашего брата на Граппе?
– В восемнадцатом.
Он был патриот, и уж очень зажгли его речи д'Аннунцио. Пошел добровольцем, хотя его год еще не призвали.
Мы и привыкнуть к нему толком не успели, больно быстро он от нас ушел.
– А сколько вас было братьев?
– Шестеро.
Двоих убили за Изонцей, одного – на Баинзицце и одного у Карста.
Потом на Граппе мы потеряли того брата, о котором я говорю, и я остался один.
– Я достану вам этот проклятый «Виллис» со всеми потрохами, – сказал полковник. – А пока что не будем думать о мертвых, давайте лучше посмотрим, где живут мои друзья.
Они плыли по Большому каналу, и здесь было хорошо видно, где живут друзья.
– Вот дом графини Дандоло, – показал полковник.
Он, правда, не сказал вслух, а только подумал: ей ведь уже за восемьдесят, а она все еще живая, как девчонка, и совсем не боится смерти.
Волосы красит в ярко-рыжий цвет, и ей это очень к лицу.
С ней всегда весело, она прелестная женщина.
И палаццо у нее удобный; стоит в глубине, перед ним сад с собственным причалом, куда в разные времена приставало множество гондол и высаживались самые разные люди: веселые, добродушные, грустные и потерявшие веру в жизнь.
Ho главным образом веселые – ведь они ехали в гости к графине Дандоло.
Они с трудом двигались по каналу навстречу холодному ветру с гор, наслаждаясь древней магией города и его красотой; очертания домов были четки и рельефны, как в зимний день, а день и в самом деле был зимний.
Но для полковника прелесть была еще и в том, что он знал многих обитателей этих палаццо, а если там сейчас никто и не жил, знал судьбу этих зданий.
«Вот дом матери Альварито», – подумал он, но промолчал.
Она здесь теперь почти не живет и редко выезжает из имения возле Тревизо, где растет много деревьев.
Ее угнетает, что в Венеции совсем нет деревьев.