Но у нас попадаются и хорошие ребята.
– Вы думаете, они держались бы на Граппе, на Пасубио и на Пьяве, как мы?
– Хорошие ребята держались бы.
Может, даже и лучше нас.
Но, знаете, у нас в армии не ставят к стенке даже за самострел.
– Господи! – сказал Gran Maestro.
И он, и полковник, – оба знавали людей, которые ни за что не хотели умирать, забывая о том, что тот, кто умрет в четверг, уже не должен умирать в пятницу; они помнили, как один солдат привязывал мешок с песком к ноге другого, чтобы не осталось пороховых ожогов, и стрелял в товарища с такой дистанции, с какой, по его расчетам, мог попасть в голень, не задев кости, а потом разика два палил в воздух, изображая перестрелку.
Да, оба они это знали, и в память о войне, а также из настоящей, хорошей ненависти ко всем, кто на ней наживается, они и основали свой Орден.
Они помнили, эти двое, любя и уважая друг друга, как бедные солдатики, ни за что не хотевшие умирать, делились друг с другом содержимым спичечного коробка, чтобы заразиться и не ходить в очередную кровавую атаку.
Они знавали и таких ребят, которые засовывали себе под мышку большие медные монеты, чтобы вызвать желтуху.
И ребят побогаче, которым впрыскивали парафин под коленную чашечку, чтобы им вовсе не пришлось воевать.
Они знали, как применять чеснок, чтобы увильнуть от участия в атаке, знали все или почти все уловки – ведь один из них был сержантом в пехотной части, а другой лейтенантом, и оба сражались на трех ключевых участках – на Пасубио, на Граппе и на Пьяве, а уж где, как не там, стоило увиливать!
Еще раньше они прошли сквозь бессмысленную мясорубку на Изонце и на Карсте.
Им было стыдно за тех, кто ее устроил, и они старались не думать о ней, об этой позорной, дурацкой затее – поскорее бы ее забыть. Правда, полковник вспоминал ее иногда, поскольку она могла послужить уроком в других войнах.
Вот они и основали Орден Брусаделли, аристократический, военный и духовный, насчитывающий всего пять членов.
– Что слышно в Ордене? – спросил полковник.
– Шеф-повара ресторана «Манифик» мы произвели в командоры.
В день, когда ему стукнуло пятьдесят, он трижды показал себя мужчиной.
Я принял его заявление к сведению без проверки.
Он никогда не лгал.
– Верно.
Он никогда не лгал.
Но в этом вопросе люди склонны преувеличивать.
– Я поверил ему на слово.
На нем лица не было.
– А ведь бедовый был парнишка, любил девке подол задрать. Я помню.
– Anch'io.
– У вас есть какие-нибудь планы работы Ордена на зиму?
– Нет, Верховный Магистр.
– А вам не кажется, что следует устроить манифестацию в честь высокочтимого Паччарди?
– Как прикажете.
– Давайте отложим этот вопрос, – сказал полковник.
Он подумал и заказал еще рюмку сухого мартини.
– А не устроить ли нам в честь нашего великого патрона Брусаделли, благословенно имя его, шествие и манифестацию в каком-нибудь из исторических мест – на площади Святого Марка или у старой церкви в Торчелло?
– Сомневаюсь, чтобы в данный момент это разрешили церковные власти.
– Тогда давайте откажемся на эту зиму от публичных манифестаций и будем действовать на благо Ордена нашими собственными силами.
– По-моему, это самое разумное, – сказал Gran Maestro. – Мы перестроим свои ряды.
– Ну а вы-то сами как поживаете?
– Отвратительно, – сказал Gran Maestro. – Пониженное кровяное давление, язва желудка и долги.
– Но вы не жалуетесь на жизнь?
– Никогда, – сказал Gran Maestro. – Я очень люблю свою работу, мне приходится иметь дело с необыкновенными, прелюбопытнейшими людьми и с великим множеством бельгийцев.
Они в этом году – как саранча.
Прежде у нас бывало много немцев.
Как это Цезарь сказал?
«И храбрейшими из них были белги».
Но отнюдь не самыми элегантными.
Верно?
– В Брюсселе, я видел, они одеваются прилично, – сказал полковник. – Сытая, веселая столица.
– Вот бы нам повоевать в старину во Фландрии.
– В старину нас на свете не было, – сказал полковник. – Поэтому мы никак не могли там воевать.