Никогда не думал, что маленькая церковь может быть похожа на «Р-47».
Надо выяснить, когда она была построена и кто ее строил.
Ах, черт, жаль, что я не могу всю жизнь бродить по этому городу.
Всю жизнь? – подумал он. – Вот умора!
Умереть можно от смеха.
Подавиться от смеха.
Ладно, брось, – сказал он себе. – На похоронной кляче далеко не уедешь.
К тому же, – думал он, разглядывая витрины, мимо которых шел (charcuterie с сырами пармезан, окороками из Сан-Даниеле, колбасками alia cacciatore, бутылками хорошего шотландского виски и настоящего джина «Гордон»; лавок ножевых изделий; антиквара со старинной мебелью, старинными гравюрами и картами; второсортного ресторана, пышно разукрашенного под первосортный), а потом, приближаясь к первому мостику через один из боковых каналов, где ему надо было подняться по ступенькам, – я не так уж плохо себя чувствую.
Вот только этот шум в ушах.
Помню, когда он у меня появился, я думал, что в лесу гудят цикады; мне тогда не хотелось спрашивать молодого Лаури, но я все-таки спросил.
Он ответил: «Нет, генерал, я не слышу ни кузнечиков, ни цикад.
Ночь совсем тихая, и слышно только то, что слышно всегда».
Потом, поднимаясь по ступенькам, он почувствовал боль, а спускаясь с моста, увидел двух красивых девушек.
Они были хороши собой и одеты бедно, но с природным шиком; они с жаром о чем-то болтали, а ветер трепал их волосы, когда они взбегали по лестнице на длинных, стройных, как у всех венецианок, ногах. Полковник подумал, что ему, пожалуй, не стоит глазеть на витрины, – ему ведь надо взобраться еще на один мост, пройти еще две площади, свернуть направо, а потом идти все прямо, пока он наконец не дойдет до «Гарри».
Он так и поступил, с трудом преодолев боль, двигаясь обычным размашистым шагом и только изредка поглядывая на прохожих.
«В этом воздухе много кислорода», – думал он, подставляя лицо ветру и глубоко вдыхая.
Но вот он отворил дверь в бар «Гарри» и вошел туда – он и на этот раз добрался благополучно и наконец был дома.
Возле стойки он увидел высокого, очень высокого человека с помятым, но породистым лицом, веселыми синими глазами и длинным разболтанным телом, как у поджарого волка. – Привет, о мой маститый, но нечестивый полковник, – сказал он.
– Привет, мой беспутный Андреа.
Они обнялись, и рука полковника почувствовала грубую домотканую шерсть нарядного пиджака Андреа, который тот носил вот уже лет двадцать.
– У вас прекрасный вид, Андреа.
Это была ложь, что оба они отлично знали.
– Еще бы, – сказал Андреа, платя ему той же монетой. – Никогда не чувствовал себя лучше.
Но и вы прекрасно выглядите.
– Спасибо.
Ох, и здоровы же мы, черти, всей земли наследники!
– Прекрасно сказано!
Я бы не прочь получить в наследство хоть клочок земли!
– Что вы канючите!
Дадут вам не меньше ста девяноста сантиметров земли.
– Мой рост сто девяносто пять, – сказал Андреа. – Ах вы безбожник!
Ну как, все еще тянете лямку la vie militaire?
– Тяну, но не надрываюсь, – сказал полковник. – Приехал поохотиться у Сан-Релахо.
– Знаю.
Альварито вас искал.
Просил сказать, что еще вернется.
– Хорошо.
А ваша милая жена и дети здоровы?
– Вполне, просили передать вам привет, если я вас увижу.
Они сейчас в Риме.
Вот идет ваша девушка.
Или одна из ваших девушек. Он был такой высокий, что ему было видно даже то, что делается на улице; там уже стемнело; правда, эту девушку можно было узнать и в полной темноте.
– Пригласите ее выпить с нами у стойки, прежде чем уведете в угол, к своему столику.
А ведь хороша, верно? – Да.
И вот она вошла – во всей своей красе и молодости, – высокая, длинноногая, со спутанными волосами, которые растрепал ветер.
У нее была бледная, очень смуглая кожа и профиль, от которого у тебя щемит сердце, да и не только у тебя; блестящие темные волосы падали на плечи.
– Здравствуй, чудо ты мое, – сказал полковник.
– Здравствуй! – сказала она. – А я уж боялась, что тебя не застану.
Прости, что я очень поздно.
Голос у нее был низкий, нежный; она старательно выговаривала английские слова.