Но ты думаешь, приятно, если тебе девятнадцать лет и ты влюбилась в человека, которому за пятьдесят, и ты знаешь, что он скоро умрет?
– Ну зачем так прямо? – спросил полковник. – Но когда ты это говорила, ты была очень красивая!
– Я никогда не плачу, – сказала девушка. – Никогда.
У меня даже есть такое правило – никогда не плакать.
Но сейчас я заплачу.
– Не плачь, – сказал полковник. – Ведь я сегодня добрый, правда? А что до всего прочего – ну его к дьяволу!
– Скажи еще раз, что ты меня любишь.
– Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя.
– А ты постараешься не умирать?
– Да.
– Что говорил доктор?
– Да ничего особенного…
– Но хуже тебе не стало?
– Нет, – солгал он.
– Тогда выпьем еще по одному мартини. Ты знаешь, я до тебя никогда не пила мартини.
– Знаю.
Но теперь здорово пьешь.
– А лекарство тебе принимать не пора?
– Пора, – сказал полковник. – Лекарство пора принять.
– Можно я тебе его дам?
– Да, – сказал полковник. – Можно.
Они всё сидели за столиком в углу, и какие-то люди приходили в бар, а другие выходили.
У полковника от лекарства слегка закружилась голова, и он ждал, пока это пройдет.
«Каждый раз одно и то же, – думал он. – Черт бы его побрал, это лекарство!»
Он видел, что девушка наблюдает за ним, и улыбнулся.
Это была привычная, испытанная улыбка, которой он пользовался вот уже пятьдесят лет, с тех пор как улыбнулся впервые, и она до сих пор ему не изменяла, как дедушкино охотничье ружье.
Ружье, наверно, взял старший брат.
«Что ж, он всегда стрелял лучше меня, – думал полковник, – ружье принадлежит ему по праву».
– Слушай, дочка, – сказал он. – Ты только из-за меня не расстраивайся.
– Я и не расстраиваюсь.
Ни чуточки.
Но я тебя люблю.
– Тоже не бог весть какое занятие, правда? – Он сказал oficio вместо «занятие», – когда им надоедало говорить по-французски, а по-английски при посторонних разговаривать не хотелось, они иногда разговаривали по-испански.
«Испанский язык грубый, – думал полковник, – иной раз грубее кукурузной кочерыжки.
Но зато всегда можно точно выразить свою мысль, и она запомнится».
– Es un oficio bastante malo, – повторил он, – любить меня.
– Да.
Но это единственное мое занятие.
– А стихов ты больше не пишешь?
– Ну, это были школьные стихи.
Так же как и мое рисование.
У всех у нас в детстве бывают таланты.
«В каком же возрасте у них тут стареют? – думал полковник. – В Венеции не бывает стариков, но мужают здесь очень быстро.
Я и сам быстро возмужал в Венеции и никогда уж потом не был таким взрослым, как в двадцать один год».
– Как мама? – спросил он ласково.
– Очень хорошо.
Она никого не принимает и почти не видит людей. У нее ведь такое горе.
– Как ты думаешь, она очень расстроится, если у нас будет ребенок?
– Трудно сказать.
Она очень умная.