Коридор казался ему сейчас не только красивым, но и каким-то таинственным, а ключ он поворачивал в замке так, словно совершал обряд.
– Ну вот, – сказал полковник, распахивая дверь. – Вот и все, что я могу тебе предложить.
– Очень мило, – сказала девушка. – Но ужасно холодно – у тебя открыты окна.
– Сейчас закрою.
– Не надо.
Пусть будут открыты, если тебе так лучше.
Полковник поцеловал ее и всем телом почувствовал ее длинное, молодое, гибкое, крепко сбитое тело; сам он был еще сильный и мускулистый, но его здорово покалечило; целуя ее, он ни о чем не думал.
Поцелуй был долгим; они стояли, прижавшись друг к другу, а из открытых окон, выходивших на Большой канал, тянуло холодом.
– Ох! – вздохнула она.
А потом снова: – Ох!
– Не охай. На что тебе жаловаться? – сказал полковник. – Не на что!
– Ты на мне женишься, и мы родим пятерых сыновей?
– Да!
Да!
– Но ты этого хочешь?
– Конечно, хочу.
– Поцелуй меня еще раз, чтобы пуговицы на твоей куртке сделали мне больно. Только не очень больно.
Так они стояли и целовались. – Ричард, знаешь, я должна тебя огорчить… – сказала она.
Она сказала это просто, напрямик.
– Обидно?
– Да.
– Ну, что поделаешь, доченька!
Теперь в этом слове больше не было другого, тайного смысла – она и в самом деле была ему дочкой, он нежно любил ее и жалел.
– Ничего, – сказал он. – Ничего. Причешись, намажь губы и все такое прочее, а потом пойдем и хорошенько поужинаем.
– Нет, сначала повтори, что ты меня любишь, и прижми ко мне покрепче свои пуговицы.
– Я люблю вас, – церемонно сказал ей полковник.
А потом он прошептал ей на ухо так тихо, как он, бывало, шептал, когда до врага оставалось всего семь шагов, а сам он был молоденьким лейтенантом в патруле: – Я люблю тебя, моя единственная, моя самая лучшая, самая последняя и настоящая любовь.
– Хорошо, – сказала она и поцеловала его так крепко, что он почувствовал приторно-соленый вкус крови на десне.
«Да, хорошо!» – подумал он.
– Ну а теперь я причешусь, намажу губы, а ты на меня не смотри.
– Хочешь, я закрою окна?
– Нет. Мы можем побыть с тобой и на холоде.
– Кого ты любишь?
– Тебя, – сказала она. – А ведь нам с тобой не очень-то везет?
– Не знаю, – сказал полковник. – Ладно, причесывайся!
Полковник пошел в ванную, чтобы умыться перед ужином.
Ванная была единственным неудобством его номера.
«Гритти» был когда-то дворцом, а в ту пору, когда его строили, особых мест для ванных не отводили, их пристроили потом в конце коридора, и если ты хотел помыться, надо было предупреждать заранее: тогда грели воду и вешали чистые полотенца.
Его ванна была выгорожена из угла какой-то комнаты и казалась полковнику скорее оборонительной, чем наступательной позицией.
Умываясь, он заглянул в зеркало, чтобы проверить, не выпачкан ли он губной помадой, и увидел там свое лицо.
«У этого лица такой вид, будто его высек из дерева бездарный ремесленник», – подумал он.
Он стал рассматривать рубцы и шрамы, оставшиеся еще с тех времен, когда не умели делать пластических операций, и незаметные для постороннего глаза следы отличных пластических операций после ранения в голову.
"Ну что же, вот и все, что я могу вам предложить в качестве «gueule» или «facade», – думал он. – Жалкий подарок.
Одно утешение – загар, он прячет мое безобразие.
Но боже ты мой, какой урод!"
Он не замечал, что глаза у него серые, как старый боевой клинок, от уголков глаз сбегают тоненькие морщинки – следы улыбок, а сломанный нос – как у гладиатора на какой-нибудь древней скульптуре.
Не замечал он и доброго от природы рта, который умел порою быть беспощадным.
«Ах, будь ты проклят, – сказал он себе в зеркало. – Злосчастный ты калека.
Ну что ж, вернемся к нашим дамам».
Он вошел в комнату и сразу стал молодым, как во времена своей первой атаки.