Все, что у него было никудышного, осталось там, в ванной.
«Правильно, – подумал он. – Там ему и место».
«Оu sont les neiges d'antan?
Ou sont les neides d'autrefois?
Dans Ie pissoir toute la chose comme ca».
Девушка, которую звали Ренатой, распахнула дверцы высокого гардероба.
Внутри были вставлены зеркала, и она расчесывала волосы.
Расчесывала она их не из кокетства и не для того, чтобы понравиться полковнику, хотя и знала, как это ему нравится.
Она расчесывала их с трудом и без всякой жалости, а так как волосы были густые и непокорные, словно у крестьянок или великосветских красавиц, гребенке трудно было с ними справиться.
– Ветер их ужасно спутал, – сказала она. – Ты меня еще любишь?
– Да. Можно я тебе помогу?
– Нет. Я всегда причесываюсь сама.
– Ты могла бы повернуться в профиль?
– Нет.
Это все – для наших пятерых сыновей и для того, чтобы тебе было куда положить голову.
– Я думал только о лице, – сказал полковник. – Но спасибо, что ты напомнила.
Какой я стал рассеянный!
– А я, наверно, слишком смелая.
– Нет, – сказал полковник. – В Америке эти штуки делают из проволоки и губчатой резины, как сиденья танков.
И никогда не узнаешь, где свое, а где чужое, если только ты не такой нахал, как я.
– У нас не так, – сказала она и гребнем перекинула уже разделенные пробором волосы; прикрыв ей щеку, они спустились на шею и плечо. – Ты любишь, когда они гладко причесаны?
– Ну, не такие уж они и гладкие, но зато дьявольски красивые.
– Я могла бы поднять их вверх, если тебе нравится гладкая прическа.
Но я всегда теряю шпильки, и возиться с ними ужасно глупо. Голос был такой красивый и так напоминал ему виолончель Пабло Казальса, что внутри у него невыносимо ныло, как от раны.
«Но вынести можно все», – подумал он.
– Я тебя люблю такой, какая ты есть, – сказал полковник. – Ты самая красивая женщина, каких я знал или видел – даже на картинах старых мастеров.
– Не понимаю, почему они до сих пор не прислали портрета.
– За портрет большое спасибо, – сказал полковник и вдруг добавил совсем по-генеральски: – Но это все равно, что шкура с дохлого коня.
– Пожалуйста, не будь таким грубым. Сегодня мне не хочется, чтобы ты был грубым.
– Я нечаянно вспомнил язык своего sale metier.
– Не надо, – сказала девушка. – Пожалуйста, обними меня.
Нежно, но покрепче.
Пожалуйста.
И ремесло твое совсем не грязное.
Это самое древнее и самое лучшее ремесло, хотя большинство тех, кто им занимается, – ничтожные люди.
Он прижал ее к себе изо всех сил, стараясь не причинить ей боли, и она сказала: – Я бы не хотела, чтобы ты был адвокатом или священником.
Или чем-нибудь торговал.
Или чем-нибудь прославился.
Мне нравится, что ты занимаешься твоим ремеслом, и я тебя люблю.
Если хочешь, можешь мне шепнуть на ухо что-нибудь хорошее.
Полковник зашептал, крепко прижав ее к себе, и в этом прерывистом шепоте, который едва можно было расслышать, как тихий посвист собаке возле самого ее уха, звучала безысходность: – Я люблю тебя, ты, проклятая!
Но ты ведь мне и дочка тоже.
И что мне все наши потери, если нам светит луна, наша мать и отец наш?
Ну а теперь пойдем ужинать.
Он прошептал ей это так тихо, что тот, кто не любит, никогда бы не услышал.
– Хорошо, – сказала девушка. – Хорошо.
Но сначала поцелуй.
ГЛАВА 12
Они сидели за столиком в самой глубине бара, где у полковника были прикрыты оба фланга, а угол зала надежно защищал тылы.
Gran Maestro это понимал, недаром он когда-то был превосходным сержантом в хорошей роте отборного пехотного полка; он не стал бы сажать своего полковника посреди зала, как сам никогда бы не занял невыгодную оборонительную позицию.