Тебе что к мясу, дочка?
– Картофельное пюре и салат.
– Не забывай, что ты еще растешь.
– Да, но я не хочу расти слишком или не там, где надо.
– Тогда все, – сказал полковник. – Как насчет fiasco вальполичеллы?
– Мы не держим вина в fiasco.
У нас ведь первоклассная гостиница.
Вино мы получаем в бутылках.
– Совсем забыл, – сказал полковник. – А помните, оно стоило тридцать чентезимо литр?
– А помните, как на станциях мы швыряли из эшелонов пустыми бутылями в жандармов?
– А возвращаясь с Граппы, побросали под гору оставшиеся гранаты!
– И те, кто видел взрывы, решили, что австрийцы прорвали фронт, и как вы перестали бриться, и мы носили fiamme nere на серых тужурках, а под тужуркой серый свитер.
– И как я напивался до того, что даже вкуса вина не различал!
Ну и бедовые же мы были ребята, – сказал полковник.
– Еще какие бедовые, – сказал Gran Maestro. – Просто головорезы, а вы были из нас самый отпетый.
– Да, – сказал полковник. – Это верно, мы были головорезы.
Ты уж нас прости, дочка, ладно?
– А у тебя не осталось фотографии тех лет?
– Нет.
Мы тогда не снимались, кроме того раза, с господином д'Аннунцио.
К тому же большинство из нас плохо кончили.
– Кроме нас двоих, – сказал Gran Maestro. – Ладно, пойду присмотрю за бифштексом.
Полковник задумался – теперь он снова был младшим лейтенантом и ехал на грузовике, весь в пыли, на лице его были видны только стальные глаза, веки были красные, воспаленные.
«Три ключевые позиции, – вспомнил он. – Массив Граппы с Ассалоне и Пертикой и высотой справа, названия которой не помню.
Вот где я повзрослел, каждую ночь просыпаясь в холодном поту, – мне все снилось, будто я не могу заставить своих солдат вылезти из машины.
И зря они вылезли, как потом оказалось.
Ну и ремесло!» – В нашей армии, – сказал он девушке, – ни один генерал, в сущности, никогда не воевал.
Для них это занятие непривычное, поэтому наверху у нас не любят тех, кто воевал.
– А генералы вообще воюют?
– Ну да, пока они еще капитаны или лейтенанты.
Потом это выглядело бы просто глупо. Разве что отступаешь, тогда волей-неволей приходится драться.
– А тебе много пришлось воевать?
Я знаю, что много.
Но ты расскажи.
– Достаточно, чтобы наши мудрецы причислили меня к разряду дураков.
– Расскажи.
– Когда я был мальчишкой, я дрался против Эрвина Роммеля на полпути между Кортиной и Граппой, которую мы тогда удерживали.
Он был еще капитаном, а я исполнял обязанности капитана, хоть и числился всего младшим лейтенантом.
– Ты его знал?
– Нет.
Я познакомился с ним только после войны, когда нам можно было поговорить.
Он оказался человеком приятным, мне он понравился.
Мы вместе ходили на лыжах.
– А ты много знал немцев, которые тебе нравились?
– Очень много.
Больше всех мне нравился Эрнст Удет.
– Но ведь они так подло поступали!
– Конечно.
А разве мы всегда поступали благородно?
– Я не могу относиться к ним так терпимо, как ты, – ведь это они убили моего отца и сожгли нашу виллу на Бренте! Мне они никогда не нравились. Особенно с того дня, как немецкий офицер у меня на глазах стрелял из дробовика по голубям на площади Святого Марка.