– Конечно, нет, – сказала девушка. – Но лучше бы ее написал Данте.
– Что-то давно его не видно, этого Данте, – сказал полковник. – Расскажи мне что-нибудь о войне, – попросила девушка. – Из того, что мне можно знать.
– Пожалуйста.
Все, что хочешь.
– Что за человек генерал Эйзенхауэр?
– Само благонравие.
Хотя я к нему, видно, несправедлив.
Да он и не всегда сам себе хозяин.
Отличный политик.
Политический генерал.
Это он умеет.
– А другие ваши полководцы?
– Лучше о них не говорить.
Они достаточно говорят о себе сами в своих мемуарах.
Почти все они и в самом деле смахивают на полководцев и состоят в «Ротари-клубе», о котором ты и не слыхала.
Члены этого клуба носят эмалированный жетон со своим именем, там штрафуют, если назовешь кого-нибудь по фамилии.
Воевать им, правда, не приходилось.
Никогда.
– Неужели среди них нет хороших военных?
– Нет, почему же.
Школьный учитель Брэдли, да и многие другие.
Вот хотя бы Молниеносный Джо. Он парень славный.
Очень славный.
– А кем он был?
– Командовал седьмым корпусом, куда входила моя часть.
Умен как бес.
Быстро принимает решения.
Точен.
Теперь он начальник штаба.
– Ну а великие полководцы, о которых мы столько слышим, вроде генералов Монтгомери и Паттона?
– Забудь о них, дочка.
Монти – это такой тип, которому нужен пятнадцатикратный перевес над противником, да и тогда он никак не решается выступить.
– А я всегда считала его великим полководцем!
– Никогда он им не был, – сказал полковник. – И хуже всего, что он это знает сам.
Как-то при мне он приехал в гостиницу, снял военный мундир и напялил юбочку, чтобы поднять дух населения.
– Ты его не любишь?
– Почему?
Просто он типичный английский генерал, отсюда все его качества.
Так что ты насчет великих полководцев помалкивай.
– Но он ведь разбил генерала Роммеля.
– А ты думаешь, там, против Роммеля никого не было?
Да и кто не победит, имея пятнадцатикратный перевес?
Когда мы тут воевали мальчишками, Gran Maestro и я, мы побеждали целый год, побеждали в каждом бою при их перевесе в три или четыре к одному.
Выдержали три тяжелых сражения.
Вот почему мы не прочь подшутить над собой и не пыжимся, как индюки.
В тот год мы потеряли больше ста сорока тысяч убитыми.
Вот почему мы умеем подурачиться и нет в нас никакого чванства.
– Какая страшная наука, если только это вообще наука, – сказала девушка. – Терпеть не могу военные памятники при всем моем уважении к погибшим.
– Да я и сам их не люблю.
Как и дела, во славу которых их воздвигали.