– А мне нет.
Я еще никогда не слышала, чтобы объясняли так понятно.
– Спасибо, – сказал полковник. – Ты уверена, что тебе хочется обучиться этой страшной науке?
– Да, – сказала она. – Ведь я тебя люблю и хочу, чтобы ты разделил ее со мною.
– Никто не может разделить мое ремесло с кем бы то ни было, – сказал полковник. – Я только рассказываю тебе, как это делается.
И могу добавить несколько анекдотов, чтобы тебе было интереснее.
– Пожалуйста.
– Взять Париж ничего не стоило, – сказал полковник. – Пустая жестикуляция, войны тут никакой не было.
Мы застрелили несколько писарей – сняли заслон, который, как всегда, оставили немцы, чтобы прикрыть свой отход.
Наверно, они решили, что им уже больше не понадобится столько писарей, и поставили их под ружье.
– Разве взятие Парижа не было большой победой?
– Люди Леклерка – еще один хлюст третьего или четвертого сорта, чью кончину я отпраздновал бутылкой перьежуэ сорок второго года, – расстреляли немало патронов, чтобы это выглядело шикарнее, благо патронов они получили от нас вдоволь.
Но все это была чепуха.
– Ты там участвовал?
– Да, – сказал полковник. – Смело могу сказать, что участвовал.
– И это не произвело на тебя впечатления?
В конце концов, это же был Париж, и не каждому приходилось его брать.
– Сами французы взяли его четырьмя днями раньше.
Но по великому плану штаба Верховного командования союзных экспедиционных сил, где собрались все тыловые политиканы из военных, – они носили нашивку, изображавшую что-то пламенное, а мы листик клевера как опознавательный знак, но больше на счастье, – так вот, по этому хитроумному плану город надо было окружить.
Просто взять его мы не могли.
К тому же нам пришлось дожидаться прибытия генерала и даже фельдмаршала Бернарда Лоу Монтгомери, который не сумел заткнуть брешь у Фалеза, продвигаться вперед было нелегко, вот он к нам вовремя и не поспел.
– Наверное, вам его очень не хватало, – сказала девушка.
– Еще бы, – откликнулся полковник. – Ужасно не хватало.
– Но разве во всем этом не было ничего благородного, ничего героического?
– А как же, – сказал полковник. – Мы пробивались из Ба-Медона через Пор-де-Сен-Клу по улицам, которые я знал и любил, и у нас не было ни одного убитого, и мы старались причинить городу как можно меньше вреда.
На площади Звезды я взял в плен дворецкого Эльзы Максуэлл.
Это была очень сложная операция.
На него донесли, будто он японский снайпер и застрелил несколько парижан. Такого мы еще не слыхали!
Вот мы и послали трех солдат на крышу, где он прятался, но он оказался безобидным парнишкой из Индокитая.
– Я начинаю понемножку понимать.
Но как все это обидно!
– Всегда обидно, еще как обидно!
Но в нашем ремесле нельзя ничего принимать близко к сердцу.
– Ты думаешь, что во времена кондотьеров было то же самое?
– Уверен, что еще хуже.
– Но рука у тебя ранена честно?
– Да.
В самом что ни на есть честном бою.
На каменистой, голой, как плешь, высоте.
– Пожалуйста, дай мне ее потрогать, – сказала она.
– Только поосторожнее с ладонью, – сказал полковник. – Она пробита, и рана нет-нет да и открывается.
– Тебе надо писать, – сказала девушка. – Я говорю серьезно.
Люди должны обо всем этом знать.
– Нет, – возразил полковник. – У меня нет таланта, и я знаю слишком много.
Любой враль почти всегда пишет убедительнее очевидца.
– Но писали же другие военные!
– Да.
Мориц Саксонский.
Фридрих Великий.
Су Цинь.