– Художников? – переспросил он. – Да нет, Бернхем, не так уж много я про них знаю.
– Моя фамилия Джексон, господин полковник, Бернхема послали отдыхать в Кортину.
Хорошее место, господин полковник.
– У меня, видно, память сдавать стала, – сказал полковник. – Простите, Джексон.
Да, место там хорошее.
Кормят недурно.
Уход приличный.
И никто к тебе не пристает.
– Это верно, господин полковник, – согласился Джексон. – Но я вас спросил о художниках из-за всех их мадонн.
Я решил, что и мне надо посмотреть картины, и пошел во Флоренции в самое большое здание, какое у них есть.
– Уффици?
Питти?
– Понятия не имею, как оно называется.
Но самое большое, какое там есть.
Смотрел я, смотрел, пока меня от этих мадонн не замутило.
Верно, тот, кто в картинах мало разбирается, только и видит что одних мадонн, и очень ему от этого муторно.
Знаете, что мне кажется?
Вы, верно, заметили, как все они тут помешаны на этих своих bambini, и чем меньше у них еды, тем больше bambini, a им все мало!
Вот я и думаю, что их художники тоже были большими любителями bambini, как все итальянцы.
Не знаю, те ли именно, кого вы назвали, и поэтому о них разговор особый, да вы меня и поправите, если я что скажу не так.
Но мне лично сдается, что все эти мадонны – а я их, ей-богу, навидался досыта, – или, вернее сказать, все эти художники, которые только и знали, что рисовать мадонн… у всех у них только и были на уме что bambini… не знаю, поймете вы меня или нет…
– Не надо забывать, что им приходилось писать на одни только религиозные сюжеты.
– Это конечно, господин полковник.
Значит, вы считаете, что взгляд мой правильный?
– Пожалуй.
Только дело тут все же обстоит сложнее.
– Понятно, господин полковник.
Взгляд мой на это дело еще не вполне окончательный.
– А у вас есть еще какие-нибудь взгляды насчет искусства, Джексон?
– Нет, господин полковник.
Пока что я додумался только насчет bambini.
Но чего бы мне хотелось – это чтобы они покрасивей нарисовали ту горную местность вокруг Кортины.
– Там родина Тициана, – сказал полковник. – Так, по крайней мере, считают.
Я спускался в долину и видел дом, где, как говорят, он появился на свет.
– Шикарное место, господин полковник?
– Не очень.
– Ну что ж, если он рисовал картины с тех гор, – там такие скалы, ну прямо в цвет заката, сосны, кругом снег и остроконечные шпили…
– Campanile, – сказал полковник. – Такие, как там, впереди, в Чеджии.
Колокольни.
– Ну что ж, если он в самом деле красиво срисовывал картины с той местности, я бы не прочь у него даже парочку купить.
– Он замечательно писал женщин, – сказал полковник.
– Вот если бы я держал кабак, или трактир, или постоялый двор, тогда мне пригодилась бы и женщина, – сказал шофер. – Но не дай бог я привезу домой картину с женщиной – моя старуха мне покажет!
Костей не соберешь.
– Вы могли бы подарить картину местному музею.
– Господи, да что там у нас в музее? Наконечники стрел, боевые уборы из перьев, ножи для снимания скальпов, разные скальпы, рыбьи окаменелости, трубка мира, фотографии Пожирателя Печенки Джонстона и шкура какого-то проходимца – его сперва повесили, а потом какой-то доктор содрал с него шкуру.
Картина с женщиной там уже совсем некстати.
– Видите campanile по ту сторону равнины? – спросил полковник. – Я вам покажу место, где мы воевали, когда я был мальчишкой.
– Вы разве и тут воевали, господин полковник?
– Да.
– А у кого в ту войну был Триест?