– У фрицев.
Точнее говоря, у австрияков.
– Но мы его все же у них забрали?
– Только потом, когда закончилась война.
– А у кого были Флоренция и Рим?
– У нас.
– Ну что ж, тогда вам плакать было не о чем.
– «Господин полковник», – мягко добавил тот.
– Простите, господин полковник, – пробормотал шофер. – Я был в Тридцать шестой дивизии, господин полковник.
– Я видел у вас нашивку.
– Я как раз вспомнил Рапидо, господин полковник, а вовсе не хотел быть нахальным или грубить начальству.
– Верю, – сказал полковник. – Вы просто вспомнили Рапидо.
Но, имейте в виду, Джексон, у всякого, кто долго воевал, было свое Рапидо, и даже не одно.
– Ну, больше одного я бы не вынес, господин полковник.
Машина въехала в веселый городок Сан-Дона-ди-Пьяве.
Его заново отстроили, но он от этого не стал уродливее любого городка Центрального Запада США. «Он выглядит таким процветающим, – думал полковник, – а Фоссальта чуть выше по реке – такой нищей и унылой.
Неужели Фоссальта так и не оправилась после первой войны?
Но я ведь не видел ее до того, как ее разбомбили, – подумал он. – Город здорово обстреливали перед большим наступлением пятнадцатого июня тысяча девятьсот восемнадцатого года.
А потом и мы по нему били, перед тем как взять обратно».
Он вспоминал, как началась атака – от Монастье, через Форначе. В этот зимний день он вспоминал о том, что случилось в то лето.
Несколько недель назад он проезжал через Фоссальту и спустился к реке на то место, где его когда-то ранило.
Место это нетрудно было найти – здесь была излучина; там, где когда-то стояли тяжелые пулеметы, воронка густо заросла травой.
Козы или овцы выщипывали траву, и впадина стала похожа на выемку для игры в гольф.
Река текла медленно, она была мутно-синяя и заросла по берегам камышом; пользуясь тем, что кругом ни души, полковник присел на корточки и, глядя в реку с того берега, где раньше нельзя было днем и головы поднять, облегчился на том самом месте, где, по его расчетам, он был тяжело ранен тридцать лет назад.
– Не бог весть какое достижение, – сказал он реке и берегу, напоенным осенней тишиной и сыростью после обильных дождей. – Но зато лично мое.
Он встал и огляделся.
Вокруг никого не было; машину он оставил на дороге перед крайним и самым унылым из новых домов Фоссальты.
– А теперь я дострою памятник, – сказал он, хотя слышать его могли одни мертвецы, и вынул из кармана старый золингенский складной нож, какие носят немецкие браконьеры.
Нож щелкнул; повертев им, он выкопал в сырой земле аккуратную ямку.
Обтерев нож о правый сапог, он сунул в ямку коричневую бумажку в десять тысяч лир, притоптал ямку и прикрыл дерном.
– Двадцать лет по пятьсот лир в год за Medaglia d'Argento al Valore Militare.
За Крест Виктории, если не ошибаюсь, платят десять гиней.
Медаль «За отличную службу» не дает ни гроша.
Серебряная звезда тоже.
Ладно, сдачу я оставлю себе.
«Вот, теперь все в порядке, – думал он. – Дерьмо, деньги и кровь; погляди только, как растет здесь трава; а в земле ведь железо, и нога Джино, и обе ноги Рандольфо, и моя правая коленная чашечка!
Прекрасный памятник!
В нем есть все – залог плодородия, деньги, кровь и железо.
Чем не держава?
А где плодородная земля, деньги, кровь и железо – там родина.
Но нам нужен еще и уголь.
Надо достать немножко угля».
Потом он посмотрел за реку, на вновь отстроенный белый дом, который тогда был грудой развалин, и плюнул в реку.
Он стоял далеко от воды и доплюнул с трудом.
– Я никак не мог сплюнуть в ту ночь и долго еще после этого, – сказал он. – Но теперь я неплохо плююсь для человека, который не жует резинку.
Он медленно пошел назад, к машине.
Шофер спал.
– А ну-ка, проснитесь, – сказал он. – Разворачивайтесь, поедем по той дороге на Тревизо.
В этих местах карта нам не нужна.
Я скажу, где свернуть.