Труп его был изуродован до неузнаваемости, как любили писать тогда в газете, которая сейчас тут лежит.
Да, на той высоте он, должно быть, понял, что совершил большую ошибку – окончательную и непоправимую.
Бедный кавалерист.
Все его надежды рухнули сразу.
Что и говорить, пехота имеет свои преимущества.
В пехоте никогда ни на что не надеешься.
Ладно, – сказал он себе, – вот мы и кончили все наши дела, а скоро будет светло, и я как следует увижу портрет.
Будь я проклят, если я его отдам.
Нет, его я оставлю себе".
– Господи, – сказал он, – хотя бы посмотреть, как она выглядит сейчас, во сне.
Но я знаю как, – сказал он себе. – Ах ты, чудо мое.
Даже и не заметно, что спит.
Будто прилегла отдохнуть.
Дай-то бог, чтобы она отдохнула.
Отдохнула получше.
Господи, как я ее люблю и как боюсь причинить ей хоть малейшую боль.
ГЛАВА 17
Едва только начало светать, полковник увидел портрет.
Он увидел его сразу – всякий цивилизованный человек, привыкший просматривать и подписывать бумажки, в которые он не верит, схватывает все с первого взгляда.
«Да, – сказал он себе, – глаза у меня еще есть и зоркость прежняя, а когда-то было и честолюбие.
Недаром я тогда повел моих чертей в бой, где им так здорово всыпали.
Из двухсот пятидесяти в живых остались только трое, да и тем суждено просить милостыню где-нибудь на окраине до конца своих дней».
– Это Шекспир, – объяснил он портрету. – Победитель и по сей день неоспоримый чемпион.
Кто-нибудь, может, и одолеет его в случайной схватке.
Но лично я могу преклоняться только перед ним.
Ты когда-нибудь читала «Короля Лира», дочка?
Мистер Джин Тэнней прочел и стал чемпионом мира по боксу.
Я эту пьесу тоже читал.
Военные, как ни странно, любят мистера Шекспира.
Что ты можешь сказать в свое оправдание? Ну, закинь хотя бы голову назад! – сказал он портрету. – Хочешь, я тебе еще расскажу про Шекспира?
Глупости, оправдываться тебе не в чем.
Отдыхай, а там будь что будет!
Все равно дело наше дрянь.
Сколько бы мы с тобой ни оправдывались, ни черта у нас не выйдет.
Но кто же заставлял тебя совать голову в петлю, как мы с тобой это делаем?
– Никто, – ответил он себе и портрету. – И, уж во всяком случае, не я.
Он протянул здоровую руку и обнаружил, что коридорный поставил рядом с бутылкой вальполичеллы еще одну, запасную.
"Если ты любишь какую-нибудь страну, – думал полковник, – не бойся в этом признаться!
Признавайся.
Я любил три страны и трижды их терял.
Ну зачем же так? Это несправедливо.
Две из них мы взяли назад.
И возьмем третью, слышишь, ты, толстозадый генерал Франко? Ты сидишь на охотничьем стульчике и с разрешения придворного врача постреливаешь в домашних уток под прикрытием мавританской кавалерии".
– Да, – тихонько говорил он девушке; ее ясные глаза глядели на него в раннем свете дня.
– Мы возьмем ее снова и повесим вас всех вниз головой возле заправочных станций.
Имейте в виду, мы вас честно предупредили, – добавил он.
– Портрет, – сказал он, – ну почему бы тебе не лечь рядом со мной, вместо того чтобы прятаться за восемнадцать кварталов отсюда?
А может, и еще дальше.
Я ведь теперь не так быстро считаю.
– Портрет, – сказал он и самой девушке, и портрету; но девушки не было, а портрет оставался таким, каким его нарисовали.